vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Раскрывающийся язык, сдержанная речь

(источник)

      Langt bort i fjallarna
       horom vi skallorna,
      falandolej!
      Ljuvliga sommartid
      farom vi glada dit,
      falandolej!

Не станем пока обращать внимание на буквальный смысл этой летней пастушьей песенки, которая, между прочим, как бы сама себя переводит. Прислушаемся только к потоку речи. Нам вновь становится ясным то, к чему нас подводили и предыдущие языковые пробы: здесь опять-таки язык, который сильно выражает себя в гласных звуках. И мы вспоминаем о том, что было сказано при обзоре итальянской системы гласных – что в гласных звуках преимущественно выражается стихия душевных ощущений. Но, как раз представляя себе еще раз итальянские гласные, мы обнаруживаем и встречающиеся в шведском языке отличия. Итальянские гласные своей пластичностью, которую мы назвали апполоновской, дали основу для бельканто. Мы видели также, что тенденция к гласным звукам действовала и в словообразовании и привела к преимущественно открытым окончаниям слов, как, например, “pace”, “luce” в противоположность испанским “paz”, “luz” или как, например, “uomo” в сравнении с переполненном согласными и потому ослабленным в гласности испанским словом “hombre”.

Шкала столь часто встречающихся шведских гласных не так красочна, как в итальянском языке. Непредвзято прислушиваясь к речевому потоку, мы констатируем сильное влечение к определенным светлым нюансам, особенно к а-умлауту. О чем говорит процесс изменения звука, когда чистое “А” подвигается к разным вариантам умлаута этого звука? Такое А в этом случае странствует к полюсу “I” звуковой шкалы. В том же направлении происходит и образование “U” из чистого “U” и “O” из чистого “O”. Именно эти умлауты “O” и “U” (последний в двух отличающихся тонкостями вариантах) довольно серьезно компенсируют в шведском языке своей иной, весьма деликатной, окраской все то, чего по части красок нет в чистой, элементарной шкале звуков. Во избежание ошибок здесь следует обратить внимание на два момента. Прежде всего на тот факт, что и чистые составы звуков - a, e, i, o, u, - конечно же, тоже встречаются в шведском языке. Наши замечания вначале относились только к сравнительной частоте или редкости их использования. Во-вторых, каждый, кто не знаком с языком практически, должен обращать внимание на то, что визуальная картина языка в печати или на письме, как это часто бывает, не передает в точности качество звуков. “U” следует большей частью читать как “U”, хотя и с хорошо различимыми для немца нюансами. Звук “u”, каким он встречается, например, в русском, итальянском, немецком языках, передается отчасти встречающейся в шведском письме буквой ‘o”. Само же “o” опять же в общепринятом, среднеевропейском смысле выступает в письме то как “О”, то как “A”, причем возможны различные варианты в зависимости от положения в слове. О чем может качественно свидетельствовать некоторое отклонение к полюсу “I”, которое мы до сих пор рассматривали с количественной точки зрения? С позиций духовно-научной физиогномики звуков гласный “I” резко выделяет духовные свойства, связанные с ощущением личности, с субъективным. И мы не станем удивляться, столкнувшись с охарактеризованными выше языковыми оттенками на севере, где культура в целом имеет примесь индивидуалистических импульсов.

Следует подчеркнуть и еще одно. Мы рассмотрели тенденцию к “A” только с точки зрения общего эстетического впечатления, не обращая внимания на исторический ряд появления различных вариантов “а” в шведских словах. Нужно иметь в виду, что “A” первоначально могло относиться и к звуку “Е”.

Что же касается чистого “А” в тех случаях, когда оно без сомнения уступило место “A”, то оно, кажется, было выведено из равновесия и еще с одной стороны. В предисловиях к словарям, когда речь идет о графическом описании произношения, можно, например, обнаружить следующее.

Приводится словечко “har”, встречающееся, например, в “han har” – «он имеет». При этом для немецкого языка указано: «глубокое долгое “А”, но более глухое, чем в слове “Schwan”» – лебедь. Именно то, что называется здесь глухим нюансом, давно уже было особенно трудно понять иностранцу. В новом издании, хронологию которого можно установить только после тщательных исследований, на виду у всех зрячих обнаруживается склонность попросту сдвинуть данный глухой оттенок к звуку “О”. Знатоки языка подчеркивают, что речь идет о проникшем из диалекта единичном явлении, даже о неправильности. И неправильность сия никоим образом не легализована литературным языком. Но на самом деле среди молодого поколения, являющегося, как известно, носителем языковых изменений, существует склонность к узаконению этой «неправильности».

Пусть речь идет о переменчивых тенденциях, но определенное направление развития все же обозначилось. О чем оно говорит? Как звук “A” находится на пути к полюсу “I”, так и звук “А”, желающий постепенно превратиться в “О”, притягивается к полюсу “U” по шкале гласных. А этот полюс с точки зрения звуковой физиогномики указывает на восприятие сильно овеществленного, затвердевшего, материального. Здесь чувствуется противоположность субъективному, но мимолетному “I”. Какое воздействие могут оказывать эти тенденции в направлении полюсов “I” и “U”, станет нам более понятно при рассмотрении русского языка.

Для нашей темы прежде всего интересно, что звук “А” в шведском языке обнаруживает склонность к изменению своего качества в направлении двух вариантов, которые мы умышленно не станем называть девиациями, потому что кажущаяся потеря чистого качества с одной стороны означает, с другой стороны, освобождение от статики и новое продуктивное движение в процессе отклонений в разные стороны.

Хотя с разных сторон звук «А» расшатан и приведен в движение, он тем более последовательно сохранил свои позиции в окончании форм инфинитива и в некоторых других окончаниях шведского глагола. Выступает он и в большинстве вариантов двух систем склонения. Это является немаловажным плюсом для вокальных данных, хотя закрытые окончания слов в шведском языке и нередки. Особенно это заметно, если мы сравним соответствующие формы с формами датского языка и норвежского «риксмола».

Однако на фоне этих деталей еще более значимым и характерным является другой феномен шведской речи: так называемый гравис, тупое ударение, которое приходится вторым ударением на окончание значительной части слов. Таким образом, перед нами в дополнение к доминирующему во всех германских языках ударению на корень еще и второе ударение. Что это значит, можно проиллюстрировать на небольшом примере. Познакомились мы, например, где-то в центральной Европе с фрекен Свердстрем. Во время поездки в Швецию мы встречаемся со знакомыми или с друзьями этой дамы и с удовольствием рассказываем: «Да, фрекен Св‘ердстрем, мы с ней уже виделись там-то и там-то, и очень приятно беседовали.» Теперь в зависимости от установок и языкового опыта нашего собеседника произойдет следующее. Либо он изобразит, что никак не может понять, кого же мы имеем в виду. А потом после паузы с искоркой во взгляде довольно выразительно скажет: «Ах, вы имеете в виду фрекен Св‘ердстр‘ем». Или же он со всей вежливостью, как мы это видели у французов, включит правильную форму в свой ответ, слегка, однако, выделяя ударение.

Ясно то, что шведу, действительно приросшему своим сердцем к языку, важно сохранить такую форму. Он как бы чувствует боль, когда ею пренебрегают. Такое ударение, которое делает два элемента в слове относительно самостоятельными и почти что равноправными, является поздним отзвуком древнейших индогерманских языковых связей. Корни глаголов и местоимений противостояли друг другу. Первыми изъяснялся мир, пропитанный созидающими божественными силами, а вторыми возвещала о себе заря личного самосознания, движение, происходившее из глубины человеческой души во внешний мир. Когда элементы, возникшие из корней местоимений, постепенно отходили на вторую позицию при ударении, они брали на себя новые функции, и начинался процесс спряжения глаголов.

В том, что касается языка, следует, однако, предположить, что в обширных регионах земли сосуществование или сожительство элементов в словах происходило без существенной разницы в уровнях. Мир воспринимался не столько как предметность, сколько как приложение, с которым ты связан. Можно говорить о прилагательном отношении к окружающему миру. Каждый человек в детстве проходит через такой прилагательный уровень сознания.

Более выделившееся самосознание личности, связанное с постепенным пробуждением интеллектуального мышления, разделяет слова так, что их элементы располагаются в различных сферах сознания – в более светлой и более темной. Одновременно в синтаксисе ломается примыкание предложений друг к другу, начинается субординация. Происходящее в сложноподчиненных рядах и в одном слове – проявление одного и того же древнего феномена. Это и симптом определенного этапа духовного развития.

Сохранившиеся в шведском языке «слова с грависом» по всей вероятности дают нам картину ударения, которое действовало еще в готическом языке. В Упсале как одной из ценнейших культурных сокровищниц сохранился “Codex argenteus”, «Серебряный кодекс» епископа Вульфилы, в котором для четвертого обращения в «Отче наш» - «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» - есть такая форма:
                    “hlaif unsarana thana sinteinan gif uns himma daga.”

Возможно, предложение это никогда не произносилось так, как это иногда по-дилетантски делаем мы, проецируя правила сегодняшнего дня в прошлое, то есть примерно так:
                    “hlaif ‘unsarana thana s‘inteinan gif uns h‘imma daga.”

А произносилось:
    “hlaif ‘unsar‘an‘a   thana   s‘inte‘in‘an   gif  uns  h‘imm‘a  d‘ag‘a.”

В языке звуки, бывшие в сфере отчетливого ударения и тем самым в сфере ясного сознания, имели возможность сохранения своей формы в чистом виде. Более сильное подчинение определенных частей слов, явное развитие «побочных слогов» приводило звуки к разрушению.

Если мы на такой основе рассмотрим симптоматичное значение немалой части шведских слов с грависом, то должны будем сказать следующее: эти слова указывают на то, что происходивший в большинстве современных языков процесс интеллектуализации здесь был остановлен на определенной грани. В словообразование вмешались первоначальные духовные процессы, которые охватывают все слово целиком. Разделенное на две части слово наполняется волнообразным дыханием. Отдельные слова не выталкиваются, как в прозаическом высказывании, а время от времени некоторые слова как бы немного «покачиваются». Эти покачиваемые слова в движении в целом придают языковой форме чрезвычайно интересный ритмический рисунок. Складывается впечатление, что помимо головы у говорящего сильно задействованы ритмы дыхания и сердца. В этом смысле можно сказать, что в язык закладывается относительно много душевной субстанции и что язык с объективной четкостью раскрывает душевные качества. Такое откровение естественным образом носит для отдельного говорящего совершенно безличностный характер, так как оно дано тысячелетней традицией. Но если итальянец, тоже подверженный схожему процессу языкового откровения, и субъективно с желанием отдается этому потоку сообщения с миром, то швед ведет себя в этом вопросе совершенно иначе. В нем явно сидит тот другой «наблюдающий» человек, о котором столь увлекательно рассказывает Сельма Лагерлеф в ее «Саге о Йесте Берлинге». И этот-то наблюдатель в любой момент делает указующий жест – прикладывает палец к губам. Он призывает к сдержанности и немногословности.

Так возникает странное противоречие, одна из редчайших антиномий в сфере европейской народной психологии. Швед, будучи одним из самых внимательных и любезных европейцев, в то же время является человеком, к душе которого придется прорываться сквозь окружающий вал и по крайней мере два укрепления еще до вала. Он нежно оберегает свой внутренний мир и только издали, пугливо и осторожно подбирается к внутреннему миру другого человека. После каждой настоящей встречи у него появляется сильная потребность в том, чтобы отойти на резервную позицию.

Даже если вспомнить о вошедшей в поговорку французской любезности, то все равно удивишься тому, как много в шведской разговорной речи благодарностей. Сопроводительная музыка из слов “tack, tack” или “tack sa mycket” почти непрерывно звучит в повседневной жизни. Но у этих столь благотворных проявлений благодарности, если положить их на «золотые весы психологии», двойственная функция. С одной стороны, говорящий, хотя бы в силу условностей, выказывает определенную признательность или дает оценку оказанной услуге, независимо от того, была ли она маленькой или большой. С другой стороны, возникшее обязательство уже отчасти погашено быстрой благодарностью. Здесь хотя и незаметно и с любезным жестом, но тоже несколько отдаляются от другого человека.

Из этой же области и интересный феномен того, что швед, пока не начал говорить на «ты», избегает прямого обращения к другому человеку. Например, не будет сказано: «Господин доктор, Вы хотите знать еще какие-то детали?». А будет произнесено: «Господину доктору нужно знать еще какие-то детали?». Официант не спросит: «Вы хотите рыбу или жаркое?» А скажет: «Желательна рыба или жаркое?» – “Onskas fisk eller stek?” Мало возможности услышать фразу: «Девушка, не могли бы Вы сказать, куда ведет эта дорога?». А будет: «Девушка может мне сказать…?» Среди молодого поколения и в некоторых социальных слоях постепенно образовалась оппозиция против такой формы обращения, многие живо выступают за прямое обращение “Ni”. Однако это “Ni”, больше соответствующее французскому “Vous”, чем немецкому “Sie” или итальянскому “Lei”, получает права гражданства медленно.

Предрасположенность шведской души к робкому прощупыванию в речи своей и ответной иногда может создавать впечатление «говорения из-за угла». Образно говоря, здесь избегают смотреть другому прямо в глаза. Такая оберегающая и защищающая сдержанность является сложным феноменом, возникшим, очевидно, не только от изначальной духовной предрасположенности, но и в результате всей истории народа. Может быть, в этом заключено рукопожатие прошлого с его потребностью в многочисленных жертвах и будущего, данного только в виде нежного ростка.

Однако наряду с речью из-за угла несомненно существует и еще одна особенность, которую мы назовем «руганью из-за угла». В шведском языке в законченном виде представлена определенная манера ругаться и браниться, которая присутствует также и в норвежском, датском языках и, между прочим, еще и в португальском языке. Она характерна тем, что даже в пылу большого гнева морально громят и унижают не просто словами «дурак», «осел» или «бандит», а вместо этого говорят «твой дурак», «твой осел», «твой бандит» – “din dumbom!”, “din asna!”, “din galgefagel!”.

Впервые встретив столь странную форму, слегка удивляешься и думаешь, что ослышался или неправильно прочитал. Но она настолько общеупотребима, что требует серьезного осмысления. И тут-то доходишь до того, как многое выигрывается обеими сторонами, если охваченный гневом человек кричит другому «твой осел!» вместо того, чтобы просто обозвать его ослом. С одной стороны, охваченный возмущением, презрением и гневом все-таки не дает себе сорваться; с другой стороны, человек, которого ругают, в качестве господина и собственника осла хотя и имеет этого серого совсем рядом, хотя и как бы держит его за одно из длинных ушей, но все же сам он не осел. У него всегда сохраняется шанс в следующее мгновение оттолкнуть от себя вышеуказанного осла и самому свободно и уверенно выступить в качестве человека.

Таким образом, непрямое обращение, которое можно трактовать и как слабость, является с этической стороны примером поведения, исполненным самоуважения и уважительного отношения к другим людям.

В связи с событиями в мире во второй половине двадцатого века иногда закрадывается желание, чтобы многие государственные деятели и дипломаты прошли высшую школу такой шведско-скандинавской ругани. Наверняка в этом случае много горшков не было бы разбито. Но многие из них и без того являются мастерами в искусстве что-то обнародовать, а на самом деле скрывать.

Метки: Европа, Швеция, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

Posts from This Сommunity “О гении Европы” Tag

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments