vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Излучающее пространство и отражающая земля (начало)

(источник)

Не переживший этого не может составить себе правильное представление о русском пространстве. Это относится как к его протяженности, так и к его качеству, то есть к его внутреннему содержанию. Давайте же сядем на маленькой станции на один из поездов дальнего следования и поедем в восточном направлении, все дальше и дальше, и вскоре мы получим своеобразные впечатления.

Мы хорошо запомнили вид небольшой станции: типичный фасад с типовым распределением помещений и мест ожидания, стоящие или сидящие на земле небольшие группы пассажиров, явно вооруженных неистощимым терпением в ожидании какого-либо средства сообщения. Большинство из них, кажется, явились из равнинных местностей. Их багаж в грубых серых мешках, к которым они прислоняются или на которых сидят. Гораздо реже встречаются чемоданы западноевропейского типа; и если такие есть, то они большей частью, видимо, вследствие обоснованного недоверия перевязаны несколькими веревками. Если мы немного южнее, то увидим, что большинство стоящих или сидящих людей непрерывно что-то жуют. Но речь идет не о жевательной резинке, а о маленьких вкусных семенах подсолнуха, в которых содержание витаминов еще только будет оценено по достоинству специалистами по продуктам питания. У людей явно крепкие зубы, в крайнем случае просто и хорошо сделанные вставные челюсти. С виртуозностью, достигаемой десятилетиями тренировок, они выплевывают и рассыпают вокруг себя семячную шелуху. Другие не спеша курят махорку – самоскрученную сигарету из определенного сорта табачных листьев. Знатоки почти единодушно говорят, что эти махорочные скрутки или махорочные сигареты особенно вкусны, если сделаны из газетной бумаги. Запах махорки неописуем и незаменим. Привыкший к махорке не променяет самоскрученную возбудительницу и утешительницу ни на какую сигарету из тончайшего ксантийского табака. А кто хоть раз почувствовал запах махорки, тот будет ощущать его даже сквозь толстые стекла, глядя на курящего. Впрочем, чтобы встретить запах махорки, много ходить не придется. Как в Италии все пропитано запахами вина, масла и кофе, так и легкий запах махорки сопровождает нас на всех длинных дорогах русской народной жизни.

Но приглядимся еще раз. Разговор всех этих стоящих и жующих людей совсем не тот, что мы знаем по итальянским пьяццам и галлериям. В нем нет ничего внезапно пульсирующего, взрывного. Медленно тянется он, подходя лишь иногда у женщин к «престо» или «престиссимо». Если вслушаться, то, между прочим, в любом месте и в любой час наткнешься на хорошую шутку, на тонкое и трезвое наблюдение, на удивительно меткое суждение.

Такую картину мы увидели на станции и такой запечатлели ее своими внимающими органами. Внимающими в самом прямом смысле слова, хотя внешне впечатления поначалу несколько окрашены в серое. И вот мы ехали все дальше и дальше на восток, час за часом, весь день и всю ночь. То там, то тут мы останавливались на более продолжительное время и немного освежались. Подступавшую душную тяжесть поездки мы вновь и вновь отгоняли «стаканчиком чаю» – ein Glass Tee. Но перед утром снова задремали на нашем просторном спальном месте. И вот мы потягиваемся, встаем и глядим в окно.

Невольно протираем глаза: опять все то же самое, знакомое – фасад станции с его типовым расположением помещений, ожидающие люди с серыми мешками, искусные круги разбросанной семячной шелухи, тот же задний план станции, та же местность вблизи и вдали. Все и вся здесь. Мы хватаемся за голову. Была ли вся поездка только сном, неожиданно сморившим нас? Может быть, мы на самом-то деле так и остались на той первой станции? И говор, звучащий вокруг, не изменился. Если в Германии или в Италии достаточно проехать пару часов, чтобы встретить другое наречие, то здесь речь людей осталась совершенно той же самой. Кажется даже, что она в своем приятном и в то же время настойчивом своеобразии так и течет далеко-далеко по земле. Нам вдруг становится ясно, что эта речь так и будет сопровождать нас день за днем, пока мы едем на восток. А что будет с этой станцией, с людьми, с их вещами и со всем вон тем и вот этим? Да, они, конечно, будут здесь же и завтра, и послезавтра. Мы удивляемся, покачиваем головой и вдруг чувствуем теплоту на сердце. Ведь по сути, думаем мы, это прекрасно, это должно нравиться. Как чудесно: едешь-едешь, а хорошие знакомые, может быть, даже друзья тебя и провожают, и встречают.

Когда поезд снова поехал, нами овладевают и другие необыкновенные мысли. Хотя, говорим мы себе, и ходят здесь поезда с удивительной точностью. Долгие годы пребывавшее в младенчестве и в детском возрасте, железнодорожное дело выросло до настоящей зрелости. Но что значат в этой стране минуты, что значит час или полдня? Для путешественника во всяком случае немногое. Мы достаем часы и насколько снисходительно улыбаемся им. Они кажутся немного нервными в их непрерывном тиканье; не соответствуют больше ритму сердца. Нас охватило чувство безвременья, какое-то веселое и успокаивающее. Пока поезд катится дальше, мы растягиваемся на нашем верхнем спальном месте. Это можно делать здесь и днем, и пример многих попутчиков только побуждает нас к этому. Легкая подкладка очень приятна в этом жестком, но дешевом туристическом классе. Где еще в мире найдется днем столь удобное ложе для пассажира! Кажется, пространство вокруг проникло внутрь вагона.

Закрывая глаза, мы представляем себе окружающую местность до деталей. Как дышится на ржаном поле, простирающемся до горизонта, или посреди леса, так верно названного в народных песнях и в былинах дремучим – лес дремлющий, то есть еще не потревоженный в своем первобытном сне. А мысль о народных песнях незаметно соединяется со стуком колес и с невидимыми нами пейзажами, пролетающими мимо. Ведь в общем-то большинство этих русских народных песен не привязываются к тому месту, где в данный момент поются. Они тоже тянутся далеко и исчезают за горизонтом. Наверно, многие из них появились в душе ямщика – почтового кучера – веселого или печального, трясущегося на козлах тройки по бесконечным дорогам. Ухабистым и пыльным летом. По речному льду зимой. И как показала жизнь, песни чаще печальные, чем веселые.

Хотя как раз лето, вспоминается один из таких зимних печальных ямских мотивов, рожденных любовной грустью.

         Вот мчится тройка удалая
          По Волге-матушке зимой.
          Ямщик, уныло напевая,
          Качает буйной головой…

           Es trabt dahin die kuhne Troika
          Auf schneeverwehtem Wolgaeiss.
          Der Kutscher singt sein trauriges Liedchen
          Und wiegt den sturmbewegten Kopf.

Вновь и вновь повторяя про себя первую строфу этой народной песенки, мы останавливаемся в мыслях на последней строчке: качает буйной головой. И думаем: как много русской натуры, настоящего русского духа заключено уже в этой «буйной голове»! В принципе непередаваемого, а только непосредственно переживаемого. То же самое и с «тройкой удалой», и с «уныло», для которого простое слово “traurig” – печальный - может быть лишь слабым намеком. Огромная шкала тончайших душевных переживаний здесь за простыми словами. Но сравнительное, оценивающее раздумье прерывается чем-то более сильным. Ритм двух последних строк задел нас особенно сильно, и он начинает повторяться непрерывно.

         Ямщик, уныло напевая,
          Качает буйной головой.

Особенно тянется “a’ja” в конце слова «напевая», оно меняется, и в “aa-aaja” приобретает невыразимое минорное звучание. Мы вспоминаем об уличном говоре далеко-далеко на юге, в прекрасном Неаполе. Но и этот сон рассеивается. Напоследок мы слышим только гласные звуки и ритм, и мирно засыпаем, словно на руках у большого материнского существа. Может быть, это «матушка Россия», которая вокруг нас, движется с нами, пока мы едем все дальше и дальше на восток, и которая каким-то странным образом еще и приближается к нам?

Через какое-то продолжительное время мы просыпаемся и удивляемся, потому что слышим разговор на противоположном спальном месте. Но ведь там может лежать только один человек, - думаем мы в изумлении, - как же там может быть разговор? Бросаем туда взгляд: действительно, там только один. Но так же очевидно, что он время от времени разговаривает. Это простой человек из деревни, положивший себе под голову серый мешок с неизвестным содержимым. Он тоже едет по долгим дорогам, кто знает, как далеко. Но пока он едет, его, кажется, берут сомнения, стоило ли вообще отправляться в такую дорогостоящую поездку. Он беспокойно крутит головой. Не все понятно из того, что он говорит. Но можно разобрать что-то вроде: «Вот тебе и на, вот тебе и раз… За пять копеек не поедешь, милок, залезай в карман поглубже…. Эх, эх, эх, - кой черт тебя погнал… А дома плакать будут. Да что поделаешь, что поделаешь? … Нужно было, нужно…». Следует глубокий вздох, и тело находит новое положение. Последние слова звучат в нас. «Нужно было, нужно». Сколько русской судьбы, русской души в этом «нужно» или в родственном ему «надо»? И ничего такого особенного нет в том, чтобы среди этого народа найти человека, разговаривающего с самим собой. Здесь живут в обществе, думают преимущественно в ходе беседы. Вот беседа и продолжается, если думаешь в одиночку. Кроме того, собственную душу здесь воспринимают как маленького ребенка, которого всегда немного ласкают, но которому могут и пальцем погрозить. Однако в основном все это происходит спокойно, без лишних волнений.

«Бедный человек, - невольно думаем мы, - куда это он едет, и почему его «черт погнал»?» Хочется ему помочь, чувства к нему в этой обстановке самые братские. И не глядя заметно, как беспокойно он водит головой. Наверно, так же, как ямщик. Вот оно опять, бесконечное: «Качает буйной головой». И снова мы во сне.

Таким образом, мы могли ощутить кое-что от очарования русского пространства, будучи в поездке. Мы почувствуем его иначе, но столь же сильно, подойдя к краю необозримого поля с колышущимися зреющими колосьями. «Зерновой океан» - невольно думаем мы. В Норвегии близ шведской границы одно местечко называется “Kornsjo” – «зерновое море». Но только здесь, в России, такое название становится оправданным. Мы не в меньшей степени ощутим окрыленность и удаляемость пространства при виде золотых подсолнухов, стоящих до горизонта под голубыми небесными парусами. И мы думаем, что люди прошедших времен испытывали то же самое, когда от одного из уединенных монастырей поднимались звуки колокола и расходились далеко по земле, или же когда за этими звуками следовало глубокое, как пропасть, и теплое, как земля, пение монахов. И молитва тоже не оставалась на месте, а плыла за горизонт, притягиваемая вечной далью.

Нет, русское пространство не сравнимо с другим ни по своему «что?», ни по своему «как?». Русским словом “prosstransstvo” передается не то же самое, что есть в немецком “Raum” или во французском “espace”. Наши употребимые европейские обозначения пространства подразумевают пространство в трех измерениях. Русское пространство имеет, если можно так выразиться, N измерений. Пространство лишь немного передается тем, что с поверхностной этимологической точки зрения означает «простирающееся». При более тонком восприятии оно значит «излучающее в бесконечность», «светящееся, как звезды». То, что в польском слове “przestrzen” есть в зародышевом состоянии, разворачивается в полную силу в слове «пространство». И если пощупать краешек русской народной души, то почувствуешь, что она не может свободно дышать ни в каком другом пространстве, кроме этого.

Этим своим качеством пространство изначально перекрывало что-то из теневых сторон географии, о которых мы упоминали во вступлении. Оно должно было уже давно само найти резонанс в душе русского человека. И эхо, идущее от человека, выражается в двух мотивах: в широкой натуре и в душе нараспашку. Широкая натура означает «большая», «великодушная» натура. Там, где есть возможность следовать своим склонностям, русский не любит заниматься мелочами и быть мелочным. Он не считает пфеннингами, центами или эре - ни в физическом, ни в моральном смысле. Он планирует большое, фундаментальное, а простая идиллия представляется ему слишком бюргерской. Если речь идет о переменах, то он не торгуется из-за пядей, а внезапно поворачивает на 180 градусов. В душе нараспашку, в «расстегнутой душе» проявляется стремление выражаться непосредственно и прямо, а также без обиняков и лишних условностей, как это делают там, где «пиджаки застегнуты на все пуговицы». Бывает, что и с соответствующим пренебрежением.

Метки: Европа, Россия, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments