vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Италия. Чувственное и чувства радующее.

(источник)

Нет такого клочка земли, который можно офилософить. Земля хочет, чтобы ее обрабатывали, использовали, чтобы ей восторгались и наслаждались. Даже глаза наши чересчур умны, чтобы увидеть естество предметов, им мешают очки разума, надетые нами еще в молодые годы. Для полного восприятия мы должны стать как бы детьми, мы должны щупать, нюхать, пробовать вещи на вкус, стать заодно с их ароматом. Но кто на это способен? Только лишь воспринимающий чисто – ребенок, но у него еще нет слов для того чуда, которое он переживает. Или же величайший мыслитель, старец, но он замыкает в себе величайшие тайны. Мы, все прочие, идущие своим земным путем, мы можем лишь отклоняться к одному или к другому, но все время ведет нас одна звезда.

Что «пробовать» и «знать» взаимосвязаны – над этой истиной не только трагический отблеск старинного рассказа о рае. В этой истине помимо очевидности заключена и радость чувства. Примерно так, как нашептывают нам любезные французские родственники возлюбленного итальянского народа, когда указывают на то, что savourer = пробовать и savoir = знать не случайно одного корня.

Из воспоминаний о нашем детстве, в котором живет много тайн, мы все еще хорошо знаем, что не только у нашего собственного дома, но и у каждой комнаты, в которой мы частенько были как дома, был свой совершенно определенный запах, свой собственный аромат. Это ощущение, должно быть, весьма сильное. Потому что если мы где-то вновь встретим похожий запах, похожий аромат, то с ними совершенно непроизвольно всплывут и воспоминания об определенных домах, определенных людях.

Так и у каждой местности, конечно же, свой особый запах. То, что при всей его летучести мы можем от него воспринять, есть середина между весомым и невесомым. Почти излишне говорить, что речь здесь идет не о грубых воздействиях, с которыми беззастенчиво вторгается в природу индустриализация. Однозначная взвешиваемость таких воздействий станет скоро культурной проблемой. Но и тот запах, который в определенное время исходит от цветущих мимоз в Риме, от полей гвоздик близ Сан Ремо, от плодовых деревьев сицилианской Примаверы, - и этот запах при всем его очаровании содержит, пожалуй, слишком много взвешиваемого.

Здесь имеется в виду иное, почти уходящее от восприятия. Что-то вроде наполовину клейкого, наполовину сухого, наполовину горького, наполовину сладкого запаха стручков рожкового дерева, который тонкой пеленой витал над гаванью Неаполя.

Подобным же образом масло и вино, как уже говорилось, накрывали страну тонким благоухающим одеялом. Конечно, это одеяло ныне не в одном только месте продырявлено из-за тех воздействий индустриализации, о которых только что шла речь. Но оно все еще есть. Конечно, оно поддерживается каждый день бесчисленными печами, на которых жарится масло, и люками темных сводчатых подвалов, в которых стоят бочки с вином. За день, за месяц, даже за год такого не сделаешь. Здесь за столетия скопилось что-то такое, что засело во всех дырах и щелях. Оно вдыхается, и с ним действительно вдыхается кусочек страны. От первого до последнего часа оно здесь не только окружает, но и вбирает в себя. Что же «оно» такое – это, как и все неуловимое, не поддается каким-либо более четким определениям. Но есть склонность полагать, что масло накладывает нечто пастообразное на самую большую нужду, скругляет все угловатое и острое и что вино, когда им наслаждаются в большом количестве, вносит огненную легкость в жизнь и в любое общение.

Каким бы приятным и милым ни было это одеяло и каким бы оно ни сохранилось отчасти и поныне, но под ним одним современная Италия не смогла бы развиваться. Ведь при всех эстетических достоинствах в ней есть и нечто убаюкивающее, уносящее в сферу грез. Человек, желавший быть на уровне требований двадцатого столетия, был обязан бодрствовать. Итальянцу же для бодрствования нужен особенно сильный стимул.

И тут проступил культурно-исторический феномен особого свойства. Вместе с ростом тех сил, которые можно назвать силами прагматической интеллигенции, силами осознанной современной производственной деловитости - а может быть, не вместе с ними, а как прямое их выражение – с жуткой быстротой повсюду распространилось благоухание кофе. Конечно, кафе при прокураторах Венеции или кафе художников в Риме или Неаполе были известны всей Европе и заморским странам. Но они ничего не значили для широких масс народа. Мы уже говорили об этом, когда останавливались на итальянском stare – стоять. Теперь же кофе вдруг стал народным напитком. С маслом и вином, которые вместе с хлебом столетиями составляли своего рода основу питания, неожиданно породнилось явное лакомство – кофе. Правда, это только лакомство, но употребляется оно столь интенсивно, что без него невозможно представить себе современного итальянца, какого бы сословия он ни был. А на многих улицах кафе-бары так теснятся друг к другу, что запах коричневого напитка вырывается сквозь закрытые лишь висячими бусинами входы и распространяется по всему городу. Если учесть еще и действующие повсюду кофейные жаровни, которые вносят свой вклад при помощи так называемого “torrefazione”, как в Италии называют процесс жарки, то можно понять, что этот возбуждающий и пробуждающий аромат кофе, наряду со все еще имеющейся пеленой из масла и вина, стал в какой-то степени типичным для современной Италии.

Интересно понаблюдать, как этот кофе приготавливается, и когда им наслаждаются. Между прочим, уже его название, как оно звучит, поучительно. Итальянец ведь не говорит «Kaffee», как в Германии, с закрытым «е», а превращает закрытое «е» в открытое в соответствии со своим пристрастием к открытым окончаниям слов. И, произнося «caffe», он после явного двойного согласного вышвыривает из себя это «э» с такой взрывной силой, что оно в этой позиции звучит отчужденно. Оно чуждо не только немцу или скандинаву, но даже и французу или испанцу, хотя последний и является потребителем кофе не в меньшей степени.

Кофе, выходящий из эспрессо-автоматов, не кипятится в воде, а фильтруется паром и таким образом представляет собой сильный экстракт, который преимущественно пьется в небольших количествах. Его можно было бы назвать кофейным кремом, что нельзя путать с кафе-кремом, который заказывают в Швейцарии. Само то, как этот ценный конденсат еще до недавних пор рождался под многообещающее шипение и пыхтенье машины, могло показаться современным проявлением итальянского народного темперамента. Бесшумно работающие элегантные большие автоматы, которые вводят в больших кафе-барах, прямо-таки лишают иного человека части наслаждения. Но можно вместо чистого черного эспрессо заказать каппучино. Это кофе со столь незначительной добавкой молока, что он все равно притягивает к себе коричневую рясу монахов-капучинов. Молоко, добавляемое в каппучино, в большинстве случаев делают пенящимся в следствие “впрыска пара”. И тогда все же еще слышатся небольшие отзвуки некогда столь праздничного шипения и пыхтения.

Эспрессо со всем волшебством его приготовления должен нравиться многим путешественникам. Ведь хотя он совсем так же приготовляется и выпивается, например, в Испании, он ввезен во многие страны Европы под своим итальянским именем. Но действительно ли он там стал своим? Пьют ли еще эспрессо, если голубоглазая флегматичная дама выливает из одиноко стоящего наполовину холодного автомата жидкий коричневый напиток, в котором явно сэкономили на зернах? Нет, настоящему эспрессо нужна вся итальянская среда с ее теплотой и динамикой. Ему нужно и деловое позвякивание чашек и блюдец, производимое официантом – настоящим магом-художником. Нужно, чтобы люди приходили и уходили и толпились, и чтобы чашка горячего эспрессо, которую тебе скорее кидают нежели протягивают, была всего лишь каплей кипящего потока, изливающегося с раннего утра до ночи.

В буржуазных семьях итальянец пьет по утрам не эспрессо, а кофе с молоком, кофейный напиток, который обилен, питателен и скучен. Но все больше людей, и, очевидно почти все те работающие, кто не связан семьей, по утрам быстро заходят в бар-кафе, выпивают эспрессо или каппучино и съедают при этом кусочек печенья. В большинстве случаев это и весь завтрак. Насколько же внешние житейские привычки симптоматичны для тонких различий в душах народов! Подумать только, если англичанину придется таким же образом начать день и выдержать до обеда! В его стране климат, и к тому же те только климат, требует, чтобы он начал день с солидной пищи. А итальянец по утрам сыт еще с ночи.

В нем еще продолжает звучать “сера”, с которой, как мы видели, связано так много от его естества. Ему нужно больше побуждение, а пока еще не пропитание. Несмотря на шутливую характеристику кофейного напитка, это относится и к семьям.

Когда потом дело доходит до самих приемов пищи, итальянец ест много, но не тяжелую пищу. Здесь не место останавливаться на деталях итальянской кухни, они уже описаны руками более профессиональными. К тому же и картина кулинарной Италии столь же богата и красочна, как и облик местности.

Только лишь одну характерную для всей страны черту, пожалуй, следует выделить, а именно то, что эта кухня по возможности избегает мучного, тестообразного и соусообразного при приготовлении овощей и мяса, зато сами тестообразные продукты и пасты в бесчисленных вариантах предоставляются их ценителям в достаточном количестве. Творческая фантазия народа обрушилась как раз на такие материи. Чего тут только нет помимо в основном нам известных макарон и лапши! – Анеллини, каппеллини, каннончини, феттуччине, мальтальяти, пенне, стеллине, спагетти, тортеллини, чтобы назвать лишь некоторые из длинного списка. Пожалуй, в большинстве случаев супу предпочитается пасташютта. Чтобы ее есть, нужна особая виртуозность. В углублении ложки либо при помощи ложки в левой руке молниеносными движениями правой руки вокруг вилки закручиваются скользкие волокна теста и потом, большей частью в виде куска приличных размеров, отправляются в рот. Это легче сказать, чем сделать, и при необходимо неудачных начальных попытках оказываешься объектом доброжелательных шуток со стороны уроженцев страны. Ведь они-то с раннего детства тренируются во всевозможных фокусах такого и подобного рода.

Но все же, наряду с кьянти среди вин, кулинарным представителем Италии во всем мире стали макароны. Можно спросить, отчего все эти пасты, но в особенности “маккерони” стали столь популярными. Разве они не являются, по крайней мере у себя на родине, “хлебом бедняков”? Если поглотить их приличную порцию, то насыщение гарантировано. Достаточно ли и пищи? А кто сильно задается этим вопросом! Состоятельный человек на этой основе лишь только начинает есть, то есть ублажать свои вкусы. А ладзароне в Неаполе растянется на парапете у голубого залива, предоставит себя солнцу и не поменяется уже ни с одним принцем.

Закрадывается шутливая мысль, что в этой стране aria, воздуха, легкие макароны, через которые можно даже глядеть и плевать на саму нужду, являются поистине гениальной пищей. Один речевой оборот показывает, насколько народ умеет ценить, если для еды есть не только макароны, но и еще кое-что к ним. Там, где мы бы сказали «это очень подходит» или «это приветствуется», итальянец скажет «это как сыр к макаронам» –piove come il cacio sui maccheroni.

Неаполитанская песенка о макаронах, которой мы хотим завершить эту часть о чувственном и чувства радующем, вероятно, обязана своим возникновением не только макаронам. Напрашивается предположение, что автор вместе с обильной порцией макарон насладился и несколькими бокалами огненного южного вина и в результате оказался в легком дионическом настроении. Был ли он сам ладдзароне? Это уже невозможно узнать. Но нужды ладдзароне он наверняка знал – это следует из каждой строчки этой песенки, сочиненной в стиле тарантеллы, и не в последнюю очередь из теплой сумеречной тональности соль-минор, в которой она поется.

Мы предваряем ее свободным изложением в прозе.

Макароны

Я бедняк
без дома, без постели.
Штаны бы я продал
за миску макарон.

Видал я лейтенанта.
Тот поменялся с сержантом:
отдал звезды за лычки
и за миску макарон.

Пульчинелла (комедийный шут) был при смерти
и захотел написать завещание
в пользу начальника, чтобы тот дал
большую миску макарон.


Тарантелла спета,
и заплатили мне две монеты.
Как я доволен, друзья мои!
На них мы купим макароны.

I maccheroni

Io mi sono un poveretto
senza casa, senza letto:
venderei i miei calzoni
per un sol’ piatto di maccheroni.

Ho veduto un buon tenente
che cambiava col sergente
le spalline per i galloni
per un sol’ piatto di maccheroni.

Pulcinella mezzo spento
Voleva fare testamento,
purche avesse dai padroni
un grosso piatto di maccheroni.

Tarantella e si cantata,
due carlini sono pagati,
Sono allegro, o compagnoni,
ne compreremo dei maccheroni.

Метки: Европа, Италия, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments