vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Испания. Человек стоит больше вещей.

(источник)

Если и в Испании большие города все больше и больше нивелируются и облачаются современной цивилизацией в униформу, во многих частях страны проявляется свежая изначальность, будь то в торговле или в ремеслах. Воспринимаешь человека, хотя бы и бедного и невзрачного, все-таки как господина и мастера в мире вещей. И даже большие города вроде Мадрида и Барселоны не так уж погружены в водоворот нового времени, чтобы не нашлось более спокойных уголков и даже кварталов, в которых можно погрузиться в мир настоящих народных преданий.

В деревне еще соприкасаешься с первобытными способами европейской обработки земли и садоводства, еще можно увидеть инструменты, исчезнувшие в других местах. Точно так же и в виноградарстве господствует здоровая примитивность.

Но прежде всего ремесленник полностью оправдывает свое имя. Он все еще действительно мастерит, а не просто запускает машину.

И этим его мастерской и даже всему его окружению передается что-то от души и от тепла. В наших больших современных городах можно, например, правомерно задать вопрос: а какое, собственно, отношение люди еще имеют к хлебу? Атмосфера, царящая на хлебозаводах, создает лишь механическое или, если угодно, автоматическое отношение. До того, что иногда хочется спросить, в какой степени работающие там люди все еще заслуживают названия хлебопеков. Не лучше и с прочими, которые хлеб покупают и едят: деловитость и бездушие жизни в новое время превратили их в преходящих потребителей, которые по отношению к хлебу, который они держат в руках, не ощущают ничего иного, чем по отношению к мешку стружек. И с качественной точки зрения разница между ними с каждым днем все больше исчезает. Нет, ясно одно: нам не хватает определенных изначальных чувств, наши души недоедают.

Если в Испании спросить о панадериа, то есть о булочной, то и поныне может случиться так, что люди немного подумают, заулыбаются и потом скажут с приглашающим жестом: «А, Вы имеете в виду орно? Орно будет на второй улице слева». Но что такое орно? Очень просто и ясно - это печь в пекарне. И люди сразу же вовсе не говорят о «булочной», хотя и такое слово есть, но оно им недостаточно конкретно. Они ясно представляют себе печь в пекарне и отсылают к ней иностранца. И всего лишь несколько шагов в направлении указующей руки, и нам самим ясно, что такое на самом деле “horno” (следует произносить «орно»), потому что нас встречает проникающий и манящий запах свежего, испеченного на дровах хлеба. Теперь нам не нужен переводчик, не нужен провожатый – наш собственный нос в приятном возбуждении позаботится об остальном.

Но и в самой по себе булочной, где нас поджидает отличный поджаристый хлеб, мы встретим много заслуживающего упоминания. Если там не так много клиентов, то жена пекаря не просто протянет нам хлеб и положит в кассу деньги. Насколько мы понимаем хоть чуть-чуть в языке, она завяжет с нами небольшой разговор. Она поинтересуется, как выглядит наша страна, куда бы она с удовольствием разочек съездила. Но при таких расстояниях и таких ценах все это несбыточный сон! И, может быть, с нами поговорит не только жена пекаря, но в разговор вступит и тот или другой покупатель, который никуда не торопится.

И, уходя из магазина, мы унесем с собой не только булку хорошего хлеба, но и кусочек человечности или, переводя на испанский известное нам уже по Италии: «un poquito de humanidad». А если мы на следующий день вернемся в этот “horno”, то нас сразу же узнают и отнесутся к нам не просто как к клиентам, а как к хорошим знакомым, как к «амигос».

Разумеется, сходное с описанным есть и в других местах на свете. И счастье, что еще есть, ведь иначе печальна была бы суета сует и в особенности поездки. Но благодаря присущей детям этой страны ненавязчивой душевности то, что обычно проявляется как отзвуки, здесь проступает во всей полноте красок. И эту манеру нельзя сравнить с ближневосточной, которая кажется еще более интимной. Восточное искусство привлечения к себе иностранца зиждется на всевозможных мелких ухищрениях обворожительной деловитости и является больше древним навыком определенной группы людей, определенного цеха, нежели чем выражением свободных от соображений пользы и цели импровизированных личных отношений.

Бездушие нашей затехнизированной жизни создает еще в лучшем случае типы, а большей частью клише, стандарты и образцы, которые размножаются миллионами экземпляров. Там, где человек стоит больше вещей, мы еще встретим личность со своим собственным лицом, встретим оригиналы. И испанская жизнь дает этому примеры даже в больших городах.

Иностранец в Барселоне хочет приобрести в букинистическом магазине самую испанскую из всех испанских книг – «Дон Кихота» Сервантеса. Он заходит в слабо освещенный магазин, где книги стоят стопами не только возле стен, но и на столах и даже просто на полу. Поначалу контуры вещей едва различимы. Более сильный запах клейстера выделяется из плесенных сырых запахов книг. В глубине за столом, покрытым чистым листом бумаги, сидит с банкой клейстера небольшой седовласый человек. Он, видимо, занят переплетом или склеиванием и поначалу не глядит на вошедшего. Но вот он сдвигает очки на лоб и маленькими медленными шагами подходит поближе. «Буэнос диас – Буэнос диас!» … Иностранец говорит, что ему надо. «Дон Кихот»? – Конечно, как же у нас может не быть «Дон Кихота». «В Испании без «Дон Кихота»! «В Барселоне без «До Кихота»!! У нас он, разумеется, есть во многих изданиях. Нужен большой формат? С иллюстрациями? Подарочное издание?… Ах, небольшое и скромное, чтобы легко брать в поездку? Есть, есть и такое. Да, знаете ли, пусть оно с виду и скромное, но если Вы возьмете его с собой в поездку, то почувствуете, Вы почувствуете».

Повторяя эти слова, он как бы посмеивается про себя. Иностранец отваживается несмело возразить, что он знает и ценит «Дон Кихота» и что, между прочим, и весь мир восхищается этим произведением. «Это делает Вам честь, сеньор, это делает Вам честь,- бормочет букинист,- и всему миру это делает честь!»… Между тем откуда-то вынырнул еще и мальчишка с выразительными удивленными глазами. Он улыбается лукаво и понимающе, как будто слышал весь разговор. Оба они, старик и мальчик, начинают искать, а в наступившей тишине где-то далеко слышится щебет канарейки. Из-за книжной стопы появилась кошка, зевнула и вытянулась в сторону иностранца.

«Вот. –Старик держит в руках три маленьких томика, выбивая из них пыль. –Вот он, думаю, именно такой, какой нужен господину. Удобно и легко. Но что я тут болтаю про «легкость». Он на самом деле очень тяжелый, этот дон Кихот, такой тяжелый, что его еще никто ни разу не поднимал!»

Иностранец слегка улыбается. Он невольно вспомнил рыцаря печального образа и тощего Росинанта, носившего его по миру. Старик становится эмоциональнее. – «Вы так не думаете, сеньор? Он на вес золота. А для меня только две книги на вес золота: Библия и «Дон Кихот»».

Иностранец удивленно прислушивается: такого сопоставления он еще ни разу не слышал. Но он согласно кивает.

«Ведь знаете ли, - опять начинает старик, - многие книги большие, пока мы маленькие, то есть они нам кажутся большими. Но мы растем, и они становятся все меньше и меньше. Но эти две – Библия и «Дон Кихот» – они большие уже в юности, когда мы с ними знакомимся. Потом мы все растем, и глядь, - они растут вместе с нами. С каждым годом они становятся все больше. И они дальше растут, когда мы уже остановились и давно поняли, насколько мы сами в действительности малы и жалки. В конце концов мы замечаем, что с ними мы еще можем, если вообще можем, немножко подрасти. Как хорошо, что это есть на свете!»

Иностранца разговор увлекает все больше: столько жизненной мудрости в этой простой обстановке. Насколько ему позволяет его испанский язык, он дает понять, что ему известны похожие чувства и что именно поэтому он хочет приобрести «Дон Кихота» на языке оригинала.

«Похожие чувства? – восклицает старик. - Да, могу себе представить, что Вы имеете в виду. Вы думаете о «Божественной комедии», о «Фаусте», о Шекспире и нескольких других. И Вы, конечно, правы. Но видите ли, я испанец, у меня было трудное детство, образование получал с трудом. И мне пришлось ограничивать себя. А кроме того...»

Здесь он немного запнулся. «Кроме того?» - поддерживает иностранец.

«Да, и кроме того я читаю «Дон Кихота» с известной долей упрямства. Мне кажется, что я должен защитить его от грубого непонимания».

Иностранцу не совсем даются слова “con despecho” – с упрямством – и “equivocacion”, но он их понимает отчасти из-за знакомства с французским языком, отчасти с латынью. «От упрямства?»- спрашивает он, удивляясь вновь. –«Да, от упрямства или с упрямством, как угодно. Я с юности злился, что большинство нашего народа считает «Дон Кихота» книгой для того, чтобы посмеяться. Ну конечно, там есть много чего смешного во многих главах. Но если поглубже, то надо плакать.» Последние слова он произносит медленно и очень тихо. Он снова делает паузу. «Потому что, - продолжает он так же тихо, - в глубине заключена трагедия, трагедия никем толком не понятого идеалиста. А люди над этой трагедией смеются. Хотя она, видимо, касается нас очень близко. Нас – как целый народ на этой земле. И нас как отдельных людей в этом времени. Вот так-то, сеньор, вот почему мои восторги всегда связаны с упрямством».

Мальчик тоже слушал с напряженным вниманием, широко открыв глаза, слегка приоткрыв рот. Даже канарейка умолкла, как будто слушала издали. Теперь она вновь начала щебетать. Время поджимало, и иностранец должен был уходить. Он заплатил смехотворную цену в пятнадцать послевоенных песет, и старик с мальчиком проводили его до двери. В этом не было ничего подобострастного, никаких поклонов, только слово на прощание.

«Adios, сеньор! Adios, сеньоры!» – невольно вырвалось у иностранца, так как он не мог удержаться от обращения «сеньор» по отношению и к мальчику, который так слушал такую беседу.

Мы в стране сердечной изначальности. Если во время поездки в Италию мы могли освежить наши органы чувств и еще раз погрузиться в детство, то в Испании мы приходим к юности нашей цивилизации. Юг, описанный Гете почти два столетия тому назад в его «Итальянской поездке», даже в Италии в значительной степени уже исчез. Но во второй половине двадцатого столетия мы еще сумеем составить о нем представление, если поторопимся окунуться в испанскую жизнь.

Как мы сказали, человек значит здесь больше вещей. Несколько меняя смысл, мы можем также сказать: человек значит больше любого учреждения. На этой основе, например, сосед, а прежде всего родственник, являются такой реальностью, которую трудно представить себе в остальном мире. Крещение, именины, не говоря уже о свадьбе, - все это не только семейные события. Это по-настоящему народные события.

В одном из больших городов, кажется, на юге Испании случилось так, что в трамвае один пассажир в отчаянии заявил, что опоздал на прекрасный семейный праздник в честь его восьмидесятилетней матери. Он слишком поздно вернулся с работы. Трамвайный кондуктор смотрит на него, потом на часы и спрашивает: «Вам во сколько надо быть?» Во столько-то и столько-то. «А на какой улице Вы живете?» Там-то и там-то. «Ну, может быть, еще успеете». Короткое объяснение с водителем – и вагон мчится мимо всех промежуточных станций, невзирая на стоящих и отчаянно машущих там людей. Потом он останавливается у желанной “parada”: «Пожалуйста, сеньор, быстренько выходите. Думаю, мы почти успели!»

Кто-то склонен принять этот рассказ за один из мифов двадцатого века, но за его достоверность можно ручаться. При этом удивительно, что ведь кондуктор не сказал: «Помашите-ка быстренько «желтому жуку»», то есть одному из популярных и вовсе недорогих такси. Такое было бы ниже его достоинства. Еще удивительнее то, что и прочие пассажиры не ворчали и не злились: «Сеньор, идите Вы к черту, мы сами спешим!» Это было бы против появившегося у них безоговорочного сочувствия. Напротив, они еще и кричали вслед этому пассажиру: «Привет матушке от всей компании и от веселой экстренной прогулки!» И все смеются и довольны.

Насколько здесь сильны родственные чувства, как они помогают и как здесь чувствуют себя защищенными ими, в другой раз проявилось, когда простой испанец из народа услышал разговор о «страховании жизни». Это было в беседе с людьми из средней Европы, которые попытались втолковать ему, какое это прекрасное дело.

«Толком не пойму, для чего это нужно»,- сказал испанец, послушав довольно долго. «Ну, представьте себе, умрет молодой еще муж и оставит жену с тремя детьми. И какая будет помощь, какое благо, если ей выплатят страховку за жизнь мужа! А как бы ей пришлось иначе, если нет состояния?»

«Я все меньше понимаю, - сказал испанец. – У вас на севере что, совсем не бывает родственников?»

Для него и, очевидно, для тысяч людей из его народа само собой разумелось, что в таком случае жену примут в лоно другой семьи: в дом ли брата, шурина, своих собственных родителей или родителей мужа или же дальних родственников. В любом случае тут бесчисленное количество возможностей. А по такому случаю все в конце концов будут согласны.

Метки: Европа, Испания, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments