vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Испания. Серьезные силуэты в солнечной стране.

(источник)

Одна из многих заслуг Карла Фосслера в том, что он обратил внимание на раннее появление в испанской литературе мотивов одиночества. Но одиночество можно познать лишь тогда, когда раскрываются глубины «я», когда ощущается пропасть индивидуальности. Человек прежних времен ощущает себя в плоском измерении бесконечного эпического действия. Только впоследствии он уже чувствует себя в драматизме судьбы и истории. Эоловая арфа лирики начинает звучать, лишь когда на нее повеет дыханием пробуждающегося «я». Это «я», познающее в своем уединении доселе неведомые силы, испытывает и все страхи одиночества. В процессе дальнейшего развития одиночество приводит к новому отношению к Богу, к новому отношению к людям. Общество, которое ищет человек нового времени, может быть построено только из одиночества.

   Джакомо Леопарди, стихотворение которого об «одиноком холме» мы упоминали в связи с трансапеннинской Италией, был в конце концов дитя начинавшегося девятнадцатого века. Он был современником лорда Байрона, Александра Пушкина. Мы не очень удивимся, что в его творчестве одиночество поет свою песню. Но Лопе де Вега жил с 1562 по 1635 год, то есть при переходе к семнадцатому столетию. Тридцатилетняя война в средней Европе еще не окончилась, когда он умер.

   Мы уже приводили его стихотворение об одиночестве, когда совершали небольшой экскурс в сферу языка. Здесь чувство одиночества в классической манере соотнесено с его самой глубокой основой, с основой «я».
Вспомним еще раз эти волнующие стихи: (7)

                    A mis soledades voy
                   De mis soledades vengo,
                   porque para andar conmigo
                   me bastan mis pensamientos

Одиночеством к людям гонимый,
                      Прихожу к одиночеству снова –
                      Ибо, кроме моих размышлений,
                      Не встречал я друга иного.
                    
   Как необыкновенно выразительно описано несколькими словами величие молодого ощущения самого себя: ведь прихожу я от себя самого, а это далеко, так далеко. Но гениальность Лопе де Веги предвосхищает в этом стихотворении еще и трагизм развития души, о котором даже в девятнадцатом столетии еще не имели соответствующего представления. Только двадцатое столетие подвело нас к этой трагической истине. Оно показало нам, насколько безнадежно переплетаются между собой сугубо психологические и сугубо физиологические взгляды на человека; показало, что только в свете духовных познаний о науке тела, в свете спиритической соматологии можно освободить облик человека из роковых переплетений. В середине  девятнадцатого века жил не один великий человек из тех, про кого можно было бы сказать, что они «пленники своего тела». Мощно пылал в  них  огонь души, который отражался удивительными яркими отблесками, но это был только огонь души, который истощался, когда поглощал тело. Чтобы назвать только одного из них, достаточно вспомнить великолепие и страдания Винсента ван Гога. Лопе, сочинявший уже в двенадцать лет комедии, в возрасте семнадцати лет работавший над «Доротеей» и оставивший после своей смерти почти неисчислимое множество произведений, написал стихотворение, в котором можно почувствовать итог всей его богатой жизни. Стихотворение подкупает своей простой, даже голой человечностью и своим настоящим испанским духом. (9)

                      Познанья страсть! Ты средь страстей душевных
                      Всех ненасытнее, и я, служа тебе,
                      Наукам и высокому искусству, -
                      Так много лет трудился беспокойно.

                      И что ж я заслужил, что мне осталость?
                      Не истину нашел я, а виденья,
                      Не ясный свет, а лишь густой туман.
                      И для любви и веры сердце пусто.

                      Насколько же тщеславно ты, познанье!
                      О, Боже мой, направь мой взор на крест,
                      И в нем увижу я и мудрость, и искусство.

                      Но на кресте ты обретешь ли знанье?
                      Да! Ты познал себя вполне лишь на кресте,
                   Христос, О мудрость вечности и книга жития!   
                                                    
   Эту исповедь жизни великого человека невозможно прочитать, не будучи потрясенным;  и невольно вспоминается «Христос де лос долорес» в Кордове и безмолвные беседы, которые в одиночестве велись с ним.

   Если подобные впечатления будут отдаваться эхом вновь и вновь, то в душе появляется и еще один образ. Понимаешь, что стал свидетелем священного действия, прикрытого целомудрием: «я» во всей своей покорной раздетости предстала перед божеством и склонила пред ним колени.

   Это рано о себе заявившее рождение «я» придало испанцу совершенно особое отношение к действительности. Он никогда не примет ее серой, с таким примерно настроением, с каким в постирочный день хлебают ложкой картофельный суп. Со стороны внутренней его восприятие поднимается в сферу мистического, со стороны же внешней он не может поддаваться плоскому реализму, он доходит до карикатурного, до гротескного, но принимает и то, и другое с человеческим теплом.

   Ангел и иерархи с одной стороны - домовой и демоны с другой, и все одинаково близко.

          Размышляя обо всем этом, мы уже можем предвидеть, каким должно быть творчество Эль Греко, Веласкеса, Гойи: каждый из них по-своему посланник  суверенной индивидуальности и каждый все же глубоко погружен в национальный колорит Испании.

   Глубочайшим образом соединяет с испанским духом уникальное сопереживание тому, как у каждого из троих более старый, уже уходящий мир сливается с новым, еще только проступающим в утренних сумерках.

   У Эль Греко мы видим, как благоговейно застывшая в своем порыве к небесам духовность восточной иконописи преодолевается интенсивностью индивидуального сознания, создающего облик современного человека. Как не забываются однажды услышанные отдельные такты бетховенской музыки, так и облик плачущего Петруса в доме Сервантеса в Толедо будет с человеком как то, что встречается в мире однажды.

   Голландец Гуицинга видел и изображал средневековье в золотых тонах осени. Что-то от потускневшего золота осени целой эпохи  видится и на картинах Веласкеса: милые трогательные виды разрушенного, ослабевшего, потерявшего форму. Кажется, это представлено нам с легкой иронией, но и с той беззаветной страстью, с которой Франц из Ассизи любил все бесформенное. Но ни  легкой иронией, ни состраданием колоритность Веласкеса не исчерпывается. Врывается еще и свет сознания нового времени. Появляется чувство, что все это, столь привлекательно изображенное, уже только красочная пыль. Уже поднявшемуся ветру нового реализма нужно просто подуть посильнее, и пыль исчезнет без следа.

   Чарующее и страстно волнующее искусство Гойи как натянутый лук. Он простирается из сферы, где чувствуют себя как дома видения из ада Данте, до призрачных духов, чувствующих  приход века техники и возвещающих о нем.

   Для немецких романтиков Испания была страной их неутолимой страсти. Своим самобытным отношением к действительности испанец казался предопределенным для того, чтобы рано занять ту позицию по отношению к жизни, какую романтик по отношению к  созданному им произведению называет романтической иронией. Это отношение подобно тому, что личное человеческое «я» ощущает по отношению к грезам своей души. Поэт Фридрих Геббель  тонко охарактеризовал это словами:

                          Сомненье в том приходит
                          Тайком в ужасном сне,
                          что это происходит-
                          и хоть бы что по мне…

    В своем «Жизни-сне» Кальдерон несколькими гениальными штрихами превратил эту истину в нравственное переживание. Но еще до него и с еще большей художественной силой Сервантес создал, пожалуй, наиболее грандиозный образ мечтателя в мировой литературе.  Это произведение по праву воспринималось и в качестве хорошо продуманной и меткой сатиры на глупые фантазии  рыцарских романов того времени. Но оно значит намного больше. В аспекте испанского и в испанском колорите здесь так показана определенная сторона человечности, что произведение получило всемирную значимость. Вместе с Гамлетом и Фаустом дон Кихот идет через столетия, и у него есть что сказать нового каждому молодому поколению. Сервантес явно не случайно дружил с Греко. Если позволительно такое сопоставление, то в манере, в какой Сервантес изобразил своего «рыцаря печального образа», можно узнать что-то от перспективы и штрихов кисти Эль Греко. С другой стороны, почти столь же бессмертный образ острого на язык  крестьянина и спутника рыцаря Санчо Пансы  несет в себе что-то  от колорита то Муриллы, то Веласкеса. Однако, далеко превосходя все сопоставимое, в обоих образах испанский  дух представлен с такой выразительностью и жизненностью, что каждый человек, однажды их встретив, будет всегда под их обаянием. И сколько ни восхищаешься все больше и больше с каждым годом стойким сосиего дон Кихота, сколько ни освежаешь себя ядреной народной мудростью, исходящей из острых шуток и здравого ума Санчо Пансы, - все же только этими нюансами не исчерпывается то, что есть в этом великом произведении. Со временем начинаешь все больше уважать тот иррациональный элемент, который пронизывает произведение, и возникает чувство, что Сервантес тонко и с некоторой грустью посмеивается над всеми попытками разума  толковать его творение. Может быть, когда он писал это самое испанское из всех испанских произведений, боги заглядывали ему через плечо и тихо нашептывали: если смотреть оттуда, где мы живем и обитаем, то миллионы человеческих подвигов будут ни чем иным, как продолжающимся донкихотством.

Примечания переводчика: 9. По-русски изложен нерифмованный немецкий текст Отто фон     Лейкснера, приведенный в данном случае Гербертом Ханом.
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

Recent Posts from This Community

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments