vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Франция. Иррациональное против рационального «le rire».

(источник)

«Le rire est le propre de l’homme,»- «Смех очень и очень человечен», «Человеку свойственно смеяться». Так можно было бы перевести слова, которые в первой половине шестнадцатого века произнес Рабле с полным пониманием людей и с глубоким пониманием своего народа.

У знатока романского тут же появляется вопрос. Он видит, что в отношении смеха французский и итальянский народы странным образом противоположны. Француз намного сдержаннее итальянца в проявлениях души; эта легкая сдержанность прямо-таки создает одну из необходимых оболочек, которые окружают и «дают простор» языку и всему стилю жизни. Но вот для француза, более сдержанного во всех отношениях, характерен смех, а для итальянца путеводной звездой в душевной жизни является «соррисо» – улыбка. А все же улыбка, как на то указывает умлаут в соответствующем немецком слове “Lacheln”, - это не полностью раскрывшийся, не совсем воплотившийся смех. Шведское слово “smale”, означающее, собственно, «маленький смех», наглядно показывает это с другой стороны. Почему представителям «громкого» народа характерна улыбка, а народа «тихого» смех? Возможно, это один из таких вопросов, на которые нельзя отвечать словами «потому что» или «так как». Разум человеческий все же не гостил в той кузнице, в которой боги ковали языки. Но стоит все же поглядеть на странные и кажущиеся противоречивыми феномены, существующие во всем мире, это располагает к латентным познаниям.

Иногда ведь то или другое противоречие оказывается целительной добавкой. Как бы там ни обстояло дело с «почему?» в вопросе о происхождении, но смех действительно является третьим иррациональным парнем, которого мы встретим во французском мире. Его иногда, может быть, небезосновательно относят к “esprit gaulois”, к кельтскому началу, продолжающему звучать во французской крови. Наверно, кельты были породой людей, которые еще слишком много мечтали о космическом, чтобы самим много смеяться. Но то душевное, что они оставили, было совершенно здоровым. А мы вправе всегда принимать смех, если он настоящий, полный и человечный, за проявление здоровой души. Но есть различные виды смеха, и его разновидности, как и уровни, они могут быть даже показательными для пути, пройденного культурой.

Как мог смеяться человек, изречение которого о смехе мы взяли за исходную точку, - Франсуа Рабле? В его монументальном произведении «Гаргантюа и Пантагрюэль» все очень мощное, и все невиданных размеров. Все наполнено духовным созреванием и грубостью к безднам интимных тонкостей души. Тут поистине не угощаются, а уписывают за обе щеки. Тут повсюду кутежное, необузданно фламандское. Люди смеются животом, и кажется, что отчетливо слышишь их «хо-хо-хо», от которого дрожат стаканы и подпрыгивает посуда. Но это смех первобытный, мощный смех в удовольствие, который подготавливает почву для другого, для значительного, что тут же и происходит. Молнии духовного сверкают между залпами смеха, и как в бушующую весеннюю грозу возвещается рождение нового – прорыва к мышлению юной эпохи.

Насколько же по-другому смеется Мольер – великий классик не только французской комедии, но и комедии вообще. Мы не только чувствуем, что новое время промчалось вперед уже на сотню лет. Теперь перед нами человек, гениальный актер, гениальный автор, прошедший сквозь многие тяготы и разочарования. Сквозь это чистилище прошел его смех. Он светлый и в то же время исцеляющий. Мы слышим уже не темное, извергающееся от обмена веществ «хо-хо-хо!», а освобождающееся «ха-ха-ха!». То, о чем Рабле пророчески догадывался, в Мольере, полностью реализовалось: смех стал совершенно человеческим. В этой человечности и из нее он вместе с гением языка волшебством добывает для французской народной души целый букет ценнейших комедий. То, что у большинства других европейских народов с трудом и по капелькам вымучивается, здесь предлагается в изобилии. Все безысходности и извращения жизни, внутренне рассматриваемые серьезным, удивительно ясным взглядом, лишаются своей тяжести, подводятся под исцеление, когда Мольер предает из смеху. И этот смех есть настоящий гений художественно - иррационального, которое требуется душе народа, склонного к рациональному, для завершенности, для полного исполнения ею своих задач. Ведь почти в то же самое мгновение, когда философствующий Декарт заложил краеугольные камни абстрактного мышления, Мольер заполнил культурное пространство Франции толпой ярких, отработанных до мелочей характерных образов, которые выступают на сцене, чтобы потом стать бессмертными существами в народе. Удивительное при этом в том, что они оба – и Декарт, и Мольер – питаются истоками своей народности и обретают мировую значимость тем, что они настоящие французы. Мольер отдал всего себя смеху. Будучи уже смертельно больным, он еще раз сыграл своего «Мнимого больного» и умер среди смеха людей. Таким образом, в его смерти раскрывается то, что чувствуется в его произведениях: его смех нигде не является поверхностно морализирующим, но в нем есть драгоценная моральная субстанция.

Смех Вольтера не был освобождающим для тех, кому он адресовался; он был острым, кусачим, но и пробуждающим. Это был смех, в котором звенело хорошо отточенное оружие интеллекта, и мы все еще хорошо слышим, что он был в диапазоне между «хи-хи-хи» и «хе-хе-хе». Смехом он подводил себя и других к великой французской революции, у врат которой его настигла смерть. Можно задаться вопросом, в какой степени смех рационалиста вообще может называться “rire” в его раблевском значении. Этот смех явно стал сухим в сравнении с “humores” Рабле. Но и будучи сухим, он сохраняет одну черту, свойственную настоящему смеху: он поднимается над текущей ситуацией и стряхивает с себя ее тягость. Как это хорошо видно, когда великан Микромегас и его сатурнианский спутник бродят по земле, выявляя мелочность и относительность земных достижений, но и земных бед тоже. Ирония и остроумная шутка, выступающие почти повсюду в многочисленных произведениях писателя-философа, выполняли к тому же еще и особую миссию: они пробивали бреши в обветшавших стенах устаревшей эпохи и помогали подготовить эпоху новую. Вольтер был одним из тех, кто пустил в ход несколько великих слов, которые потом как бы естественным образом соскакивали с языка у революционеров. Для него довольно типично, что он зажег только два революционных факела: “liberte” и “egalite” – свободу и равенство. Зажигать “fraternite” – братство - было не для него. Для этого он был слишком разумом и волей, с явным перевесом первого.

Некая прелесть есть в том, чтобы прослеживать путь, проделанный смехом от Рабле через Мольера до Вольтера. Видно, что в течение короткого цикла времени смех прошел те же этапы, что были пройдены за столетия языком: от чувственного к голове.

Но мы были бы несправедливы к богатой шкале тональностей, звучащих в душе французского народа, если бы подумали, что смех с вольтеровских времен стал застревать в голове. К прекраснейшим сторонам французской натуры относится то, что ее не вычислишь. И смех в изменчивых житейских ситуациях все еще исходит из французской души столь неожиданно, со столь разными нюансами, все еще в таком изначальном человеческом виде, что и поныне живы слова Рабле: «Le rire est le propre de l’homme».

Метки: Европа, Франция, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

Recent Posts from This Community

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments