vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Франция. Дважды Сан Мишель (третья часть).

(источник)

  Но прежде чем попрощаться с Францией, обратим еще раз взор к Парижу. И подумаем на сей раз о той характерной стороне парижской жизни, которую мы можем наблюдать на больших бульварах. Итальянец, особенно на юге страны, свою деловитость и усердие в труде выносит на улицу. Как мы видели, свой досуг он чаще всего проводит, стоя в компании и дискутируя на площадях и в застекленных галереях. В кафе там человек из народа не задержится надолго. Он выпьет кофе или другой напиток стоя, чтобы идти дальше. Правда, и там можно увидеть небольшие группы сидящих и беседующих пожилых людей, но они обычно занимают места внутри кафе, а не перед ними. Во Франции, и особенно в Париже, все иначе. Здесь праздность с ее размашистым и ленивым уютом  распространяется и на перепуганные деловитостью улицы, и даже вызывает на спор мчащийся транспорт. Большие кафе на бульварах выставляют все дальше на тротуар небольшие круглые столики и целые ряды стульев. Тут посетители, местные и иностранцы, зачастую часами сидят перед их “consommation”, (28) отчасти погруженные в свои мысли, отчасти занятые непринужденной беседой, но всегда мечтательно распахнув большую часть своей души  перед пестрой уличной жизнью.

    На больших бульварах вроде бульвара Мадлен или бульвара Капуцинов фасады кафе дают возможность поглядеть из укромного местечка на Париж, на его поведение как мирового города, как важного политического центра, как средоточия всей роскоши и моды. Совсем иная атмосфера на бульваре Сан Мишель или, как его называли студенты, на «Булмихе» в Латинском квартале. Не то, чтобы Париж прекращает здесь быть городом мира. Не то, чтобы роскошь и мода здесь совсем уж отступают. Но добавляются и другие моменты, незабываемые для каждого, прочувствовавшего их не только при одной мимолетной встрече. Ведь здесь душа французского народа проявляется с той  гениальностью, с какой она живет в студенчестве, в кругах художников, в философии и критике бытия и в оппозиции к существующему. Здесь увидишь не только шаблоны и схемы большого города, не только группы иностранцев в осточертевших клешах. Здесь настоящие типы, индивидуальности, а также, разумеется, и своеобразные субъекты.

   Здесь еще не так давно можно было вот так безобидно сидеть перед кафе и быть каждый день заново вспугнутым от своих мечтаний и подумать, что в Париже разразилась революция. Потому что сквозь толпу мчался продавец газет с развевающимися растрепанными волосами и пронзительно кричал: “La Presse, la Presse! LIntransigeant! Les dernieres nouvelles!” (29) Газеты буквально вырывали у него из рук, а он с удивительной виртуозностью принимал деньги на бегу. При этом уста его ни на секунду не умолкали. “LIntransigeantLIntransigeant! Les dernieres nouvelles!”  Пока его крики постепенно умолкали вдали, ты разворачивал одно из больших изданий, чтобы опять же прочитать, что ничего особенного не случилось. Небольшой кризис кабинета, уже преодоленный, словесная дуэль между двумя сенаторами. Волнующее известие, что у болонки знаменитой танцовщицы Н.Н. отдавили кусок хвоста. Улыбаясь, расслабившись, оставляешь газету на свободном стуле, а то и под стулом, где она присоединяется ко множеству выброшенных буклетов, на которых в Париже печатают рекламу.

   Однако на следующий день голос у продавца стал еще резче и пронзительнее, даже послышались оттенки прямо-таки угрозы или катастрофы. Продавец проносится по улице в состоянии, среднем между дионическим опьянением и бегом амока. «Энтрансежан…”!  Слышна вибрация и рычание звука «р».

  Можно ли было тут же не броситься и не купить? Новая иллюзия, новое разочарование! Француз говорит: “On a lage de ses desillusions” – «Бывает возраст разочарований». Если так, то посетители бульвара с каждым днем скорее молодели, чем старели, ведь они предавались все новым иллюзиям. Самой простой из этих иллюзий и потому самой заметной было околдовывание продавцом газет.

   Однако и у иллюзий может быть своя позитивная функция. Ведь на мир смотришь в аспекте мечты, а поскольку мечта твоя, то и мир твой. И кто станет отрицать, что мир тех сидящих возле кафе студентов, художников и веселых бродяг самодостаточен и почти что совершенен, что они не променяют его ни на какой другой. Студенческое время может быть единственным и безвозвратным, как первое детство. Рай, о котором всегда вспоминают.

   Может быть, настроение такого рода вызвало в памяти слова, услышанные когда-то и где-то, но хорошо запомнившиеся. Они звучат примерно так:

                           О, мэтр Любе,
                           Мой милый друг, привет тебе!
                           Париж прекрасен сам собой.
                           Зубрил я право здесь с тобой.
                           Мы были веселы всегда,
                           Но не были… Кем не были тогда?
                           На счастье ты и я никак
                           В нотариусах не были, - вот так!
                          
   Духу западной деловитости, запряженному педантичной расчетливой серьезностью, почти повсюду удалось подобраться к иллюзорному и легкому миру студенческих лет и разрушить его. Научились напряжением сменять напряжение, настоящее же расслабление более никому  не известно. Однако на бульваре Сан Мишель в Латинском квартале и во второй половине двадцатого века еще живо кое-что от закрытого, сосредоточенного на себе самом мира грез. И возникает вопрос, действительно ли этот мир всего лишь иллюзорный и потому ничего не значащий?

   Рациональные склонности последних полутора веков не очень-то поддавались романтике, им было свойственно считать ценным лишь то, что можно взвесить и посчитать. Считалось только рабочее время, а перерыв принимался за “quantite negligeable” (22) или же вовсе в зачет не брался.

   Слишком мало обращалось внимания на то, что своя ценность есть и в рассеянности, что свои права наряду с бодрствованием есть и у сна и что иногда новую деятельность делает продуктивной сознательный перерыв в действиях.

   В этом отношении рациональный народ французов, внутренне обязанный иррациональным началам, никогда не позволял притрагиваться к своим душевным богатствам. “Savoir vivre” значит больше, чем искусство изящного поведения в свете, это еще и искусство превращать жизнь в инструмент человечности. И пусть на курсах Сорбонны и других высших учебных заведений и прежде было что-то от педантичной систематики, постепенно ставшей, кажется, стилем всей  учебы в полуденном мире. Однако в Латинском квартале есть еще настоящий досуг, а в нем все еще сколько хочешь красочности и  интенсивности. Никого в конечном счете не удивит, что способность расслабиться и время для этого есть у особенно многочисленных в Париже студентов из Азии вроде индусов, китайцев, японцев, арабов, турок и т.д., а также и у молодых африканцев и у темпераментных латиноамериканцев. Как приятно, что они тоже живут в студенческом квартале! Сколько художественного вносят они в вечернюю и в ночную жизнь, когда сидят вот так со своей характерной внешностью, а иногда и с атрибутами их национальных одеяний. Бесконечно много шарма в их беззаботном смехе, в их легкой, почти детской манере общения с большими и малыми и не в последнюю очередь с гарсонами – этими необычайно ловкими официантами кафе. Но к ним с той же легкостью и на той же волне присоединяются и представители всех других европейских наций, которые кажутся расслабившимися. Уроженец севера сразу же ведет себя как сын юга, а представители наций, написавших на своих знаменах лозунги «серьезной жизни», сидят с таким видом, будто впервые сбросили с себя зимние пальто. Сыны же и дочери славянских народов подтверждают это “savoir vivere” с такой силой, что отличить их от местных жителей можно только по их более темпераментному поведению.

   То, что здесь видишь, не является массой, которая движется вся сразу, по ней только слегка пробегают волны. В этой массе, возможно, не обходится и без накипи декадентства, извращенчества, латентной преступности. Но такая накипь не формирует стиля, ее перекрывает и уносит с собой сила жизни. Главное, что эта публика, сидящая вот так с кафе-кремами, щербетами, апперитивами, абсентами, никогда не кажется мрачной и давящей. Здесь находят себе место и нужда, и протест против всего условного, но здесь не замышляется недоброе, а происходит брожение. Эти молодые дамы и господа, выступающие сегодня под маской уютно сидящих зрителей, послезавтра станут актерами на всех сценах мира. Чаши весов в их мыслях и грезах все еще беспокойно колеблются, но вокруг них невидимое облако огромных потенциальных сил. Никто не знает «что же еще будет».

Среди всего уже оформленного и устоявшегося в Латинском квартале и на бульваре Сан Мишель атмосфера становления. Ее нужно полюбить, ее с удовольствием вспоминаешь и вновь и вновь думаешь о том, что значила и значит она для тебя и для миллионов людей. И становится ясно, что вовсе не случайно у начала главной транспортной артерии Латинского квартала стоит памятник воинственному архангелу, памятник самому Сан Мишелю.

   Мы видели его на горе Сан Мишель среди  стихий природы. Здесь, на площади Сан Мишель возле знаменитого фонтана, победитель дракона стоит в позе, которую редко встретишь в других местах. Обе руки подняты над головой. Правая рука держит меч горизонтально, замахнувшись для удара, а палец левой руки указывает на небо. Жест понятен: удар, который последует в следующее мгновение, должен быть под знаком Всевышнего. Но если взглянуть вниз, то сомневаешься, нужно ли еще работать мечом. Там дракон уже скорчился под ногами Божьего рыцаря. Правда, скульптор придал ему различные атрибуты дьявола, но все же у него и весьма выразительный человеческий облик.

   Внимательнее поглядев на меч Сан Мишеля, мы обнаруживаем две вещи. Он направлен не прямо, а движется так, что это напоминает сверкающую молнию. Проследив глазами линию, мы, кажется, понимаем: здесь, перед храмом науки, изображена молниеносная сила духовного меча. То есть та сила, которая вспыхивает в интуитивной мысли, призванной победить инертность привычек, давящую чертовщину повседневности. Но, глядя дальше, мы видим еще и то, что горизонтально направленный меч образует крест с простертой вверх левой рукой архангела. И благодаря этому языку жестов мы, кажется, слышим древнее изречение: “In hoc signo vinces!” – «Под этим знаком победишь!» И мы понимаем: здесь имеется в виду не сила мысли сама по себе с ее гениальностью. Мысль эта находится под знаком жизни, исходящей от креста.

   Сан Мишель посреди великих природных взаимодействий. Сан Мишель как привратник Латинского квартала с несущим молнии духовным оружием. Разве не говорят эти два момента многое из того, что Франция может сказать Европе?

Примечания переводчика: 28. Consommation – заказанный напиток (в ресторане, в кафе).
29.  “La Presse, la Presse! L’Intransigeant! Les dernieres nouvelles!” – Пресса! “Энтрансежан” (название газеты)! Новости!
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments