vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Дерево как человек

(источник)

«Что такое дерево, я узнал только в Англии»,- сказал нам однажды хороший знакомый, объездивший много стран и внимательно изучавший природу и искусство. И каждый, поближе познакомившийся с английским ландшафтом, охотно это подтвердит.

   Мы знаем деревья в лесах, в парках и аллеях, мы научились восторгаться и любить ели, сосны, дубы, липы, клены и рябины, и не в последнюю очередь березы, эти сказочные дитя среди всех деревьев. Мы с удовольствием вспоминаем об участии в создании итальянского пейзажа кипарисов и ив, пальм и пиний. Но есть такие предметы и существа, с которыми мы по сути-то и не знакомы, пока они  появляются во множестве. К ним относятся, без сомнения, человек и, видимо, дерево: предмет или тоже существо? В одиночестве они открываются нам по-настоящему.

   Вспомним еще о сказанном нам Рембрандтом, когда он, став одиноким, поставил перед нашей внимавшей душой три одиноких дерева. Группы из трех-пяти одиноко стоящих деревьев можно, пожалуй, встретить повсюду на английском ландшафте, простирающемся hilly and wavily – «холмисто и волнисто». Но еще более характерно дерево, стоящее совсем в одиночку, будь то дуб или кто-то другой из стойких борцов с непогодой. Гете однажды сказал волнующие слова о том, что быть человеком – значит быть борцом. Похожее можно сказать и об английском дереве. На местности, которая едва ли где удалена от моря больше, чем на сто пятьдесят километров, деревья зимой и летом подвержены быстрым и порывистым играм ветра и дождевых облаков и нередким ураганам. Но они сопротивляются от корня до макушки. И как бы подчеркивая нерушимую связь с землей, они пускают листву и ветви настолько близко к земле, насколько это возможно их породе. Многие стоят, будто в панцире с головы до ног.

          И если посреди наисветлейшего итальянского пейзажа кипарис говорит нам свое “memento mori”, то в колыхании английского пейзажа одинокое дерево говорит: я борюсь, и я прочно стою на земле». И мы видим, как цепко оно корнями обнимает землю, как еще более стойким оно стало от затвердевших рубцов на стволе, как сучья его кроны образовали удобную крышу – надежное убежище для птиц. Да. Это дерево само есть существо, для которого писан «Акт габеас корпус».

   Рудольф Штейнер однажды дал англичанину чрезвычайно содержательную характеристику, сказав, что англичанин поступает  вследствие не столь уж напряженных раздумий, так как у него с самого начала есть в распоряжении все, что можно было бы назвать результатами мыслительной культуры полуденного мира. Используя эти результаты как ступень, стоя на этой ступени, он принимает решения, непосредственно переходящие в действие.

   Но что можно назвать результатами мыслительной культуры? Если давать элементарную характеристику, как здесь это, видимо, и предложено, то это внутренняя уверенность, сильная опора в себе самом и способность быстро и ясно ориентироваться в любой возникающей ситуации, в пространстве и во времени. Человек с такими качествами, где бы он ни был, движется легко и свободно. Он нетороплив и не медлителен. Он попадает в цель небрежным с виду движением; сдержанный и даже скупой в словах, он действует по правилам, которые хотя и применяются сейчас, но выработаны столетиями. Если итальянец окружен живым потоком речи своего народа где бы он ни был – на улице или в парке, в поезде или на корабле – то молчаливый сам по себе англичанин кажется неофициальным представителем нации. Будучи и на самой чужой территории, он производит впечатление человека, стоящего на захваченной и завоеванной почве своей островной истории. Как отдельно стоящее дерево на его родине противопоставляет себя всем силам природы, так и англичанин, сильный и в одиночку, противостоит случайностям, капризам и невзгодам своего окружения. Справится ли он с ними, - это и у него зависит от индивидуальных человеческих возможностей, но как представитель своего народа он в любом случае воспринимает их спокойнее многих других.

   Англичане кажутся неприятно удивленными, может быть, даже прямо-таки задетыми чересчур большим количеством указателей, надписей, всевозможных запрещающих и предостерегающих табличек. И в современном дорожном движении со всей его мчащейся динамикой они не желают быть цивилизованно предпочитаемыми или опекаемыми; они хотят оставаться покорителями троп.

Еще несколько лет тому назад при поездке по железной дороге можно было встретиться со следующим. После букинга заходишь в вагон, состоящий из удивительно большого числа отделений. Но напрасно искать на вагоне привычные по континенту указатели маршрута или направления, что-то вроде «из Парижа через Бар-де-Люк – Ненси – Страсбург – Карлсруе – Штуттгарт – Ульм – Аугсбург в Мюнхен». Ничего такого нет ни на вагоне, ни внутри него. Хорошо еще, что  нумерация отдельных вагонов и купе понятна. И вот огромная змея поезда приходит в движение. Мчишься в пространство подчас два-три часа без остановок. Наконец, большая станция. Но какая? На стенах большого темного вокзала сияют огромные плакаты, нахваливающие нам пиво, лимонад, сигареты, пирожные и хлеб «здоровье» всех сортов, но таблички с названием станции нет нигде. Название станции и не объявляется. Люди без какой-либо толкотни вышли и зашли, и поезд уже мчится дальше. Но, спрашивает себя иностранец, где же это мы были? Вторая, третья станция – картина та же, ситуация такая же. Нет, на третьей станции все-таки небольшое отличие. Если хорошенько высунуться, то на одной скамейке все же можно прочитать маленькие невзрачные буквы названия: Ноттингем.

   Что здесь происходит? Что определяет этот порядок, который по континентальным понятиям порядком вряд ли является? О чем, собственно, думали люди, широко заложившие этот вид транспорта и великолепно с ним справляющиеся?

   Ответы, видимо, следуют из ранее сказанного. В Англии безусловно рассчитывают на чувство ориентации у самого пассажира, вообще на то, что человек едет по свету не во сне, а с бодрствующими, открытыми органами чувств. Конкретно по отношению к железной дороге это значило бы следующее: Считается, что каждый изучил расписание, знает последовательность станций, временные и пространственные отрезки между ними; считается, что тебе известна скорость поезда и потому ты можешь увидеть по часам, где находишься, даже в тумане и в дождливые дни, когда окна непроницаемы. Без долгих раздумий предполагается, что такие же ценные качества и дарования есть и у иностранца. И поскольку опять же само собой разумеется, что он тоже говорит по-английски, то дается и еще одна гарантия: он может в любой момент сориентироваться, просто задав маленький вопрос.

   Однако сколько народной психологии в том, как народы ориентируются! Когда автор впервые делал свои описываемые здесь наблюдения, ему как педанту вспомнился небольшой эпизод, происшедший много лет тому назад в старой России. Это было ранним зимним утром в тогдашнем Санкт-Петербурге. Окна в вагонах медленно двигавшейся конки - конного трамвая - были покрыты толстым слоем льда. Время от времени среди плотно сидевших пассажиров происходило странное движение: они словно по какому-то неслышному приказу наклонялись и осеняли себя крестным знамением на греческий манер. Движение почти всегда делалось всеми сразу, после чего пассажиры возвращались в прежнее положение, большинство задремывали, некоторые читали потрепанные книги, видимо, библиотечные. Через некоторое время автор, удивлявшийся втихомолку, нашел случай спросить у кондуктора – разумеется, подобающим шепотом. Кондуктор довольно улыбнулся и сказал: «Ну. Просто люди по времени знают, когда мы проезжаем церковь или часовню с чудотворными образами, вот они и крестятся, даже если ничего не видно».

   Да, столь просты некоторые вещи, если родился среди определенного народа в определенное время и с молоком матери впитал те или иные взгляды.

   Из глубоко сидящей в душе английского народа склонности к самостоятельности, к развитой повсеместно личной инициативе следует и еще одна максима, регулирующая всю жизнь, в особенности же личные взаимоотношения и формы общения. Ее можно было бы обозначить словами быть свободным и давать быть свободным. Чистейшее представление о ней получаешь, если тебе выпадает удовольствие познакомиться с английским гостеприимством. Не будем думать, что мы приглашены в поместье лорда или на виллу индустриального магната. Там все, о чем мы сообщим, может проявиться в степени еще большей, но по сути будет то же самое. Предположим, мы как приезжие с континента на несколько дней просто стали гостями находящегося неподалеку от большого города педагогического института, который мы посещаем с учебными целями. Мы приехали вечером, нас встретили и привезли с железнодорожного вокзала и после сердечного приветствия угостили поздним чаем и сэндвичами. Потом нас препроводили в комнату, расположенную в простом деревянном бараке, но обставленную на удивление комфортно. Свой багаж мы нашли уже в комнате. Когда утром мы явились в главное здание на breakfast – на завтрак, то воспитанники института отвели нас немного в сторону к столу сотрудника и представили некоторым новым лицам. Знакомые по вчерашнему вечеру приветствовали нас коротким дружелюбным «хэллоу», но рукопожатий не было. После еды нас познакомили с распорядком дня и кратко объяснили, что весь парк, библиотека, все общие помещения полностью в нашем распоряжении. В бараке недалеко от нашей комнаты есть небольшая вспомогательная кухня, в которой мы в любое время можем приготовить себе закуску, чай, кофе или что нам угодно. Все необходимое там имеется. И после того, как нам все это было объяснено дружелюбно, но коротко и сжато, мы вдруг остались одни. И теперь нам самим было предоставлено, как быть  первые несколько дней.

   Европеец с континента, с которым случается то же самое или нечто подобное, поначалу может быть довольно-таки удивлен. Бывают ситуации, в которых сам себе кажешься почти что Парцивалем из эпоса Вольфрама фон Эшенбаха, когда тот после первого вечера в замке Грааля, ставшего из-за пропущенного вопроса роковым, находит на следующее утро дворец и двор покинутыми всеми. Но сходство между такими ситуациями чрезвычайно обманчиво. Потому что насколько покинутость Парциваля печальна и даже трагична, настолько же оказывается ценным, даже осчастливливает оставление тебя одного в случае с английским гостеприимством. Ведь вскоре выясняется, что это не признак отсутствия интереса или даже пренебрежения, а знак совершеннейшего уважения к нашей собственной личности, к нашим возможным желаниям или инициативам. Это попросту перенесенный в наше время и на нас Акт габеас корпус: имей достаточно пространства и двигайся свободно! К тому же англичанин, как мы еще разглядим это поближе, любитель и мастер дистанции. Ни на каком уровне – ни на видимом, ни на невидимом – он не желает навязывать другому то, что сам имеет или ценит. Так что гостеприимство, предоставляющее пространство, одновременно задумано и так, что нам самим предоставлена радость открытий. Мы сами должны решить, чем займемся в новом окружении.

   И если мы потом погуляли по парку и покопались в библиотеке, то вечером в приятной компании упоминаем о том, что нам особенно понравились те или иные цветы и что мы были восхищены папкой со старинными пейзажами. А на следующий день, вернувшись с утренней прогулки в свою комнату, мы видим на столе вазу с теми цветами, о которых мы говорили, а утром еще и следующего дня здесь же лежит особенно красивый лист из той папки с пейзажами и к нему небольшая записка: этот лист мечтает попасть на континент… Подобные же сюрпризы мы встречаем и за столом, где рядом с накрытой для нас едой появилась вдруг бутылка «джинджер-але» – крепкого пряного имбирного лимонада, который мы хвалили. И если, с одной стороны, соблюдается та самая свободная дистанция, то, с другой стороны, к нам, кажется, приставлен невидимый слуга или секретарь, который выслушивает и регистрирует малейшие наши желания. При этом все происходит большей частью анонимно. Поистине трудно уловить ту многозначительную улыбку, которая бы выдала столь внимательного и любезного дарителя.

   Тем временем мы обнаружили и все то великолепие, которое было во вспомогательной кухне. С удивлением открыли мы полки и ящички в шкафах, и с удивлением же открываем их каждый день: чьи-то магические руки заботятся о том, чтобы все содержимое непрерывно пополнялось. Все как с мукой в кладовой и с маслом в кувшине у вдовы Сарепты во времена пророка Элиаса. А это постоянное пополнение что-то для хозяйства значит, потому что гостеприимная кухня посещается целой толпой и других жителей барака.

   Полностью свободна и импровизирована и программа наших занятий. Ничто не устанавливалось педантично, а все появлялось органично и конкретно в тот же день.

Взойдя вечером последнего дня нашего визита на холм в парке, мы невольно прижимаемся к одиноко стоящему там дубу. Он кажется нам символом всего, что мы пережили в эти дни гостеприимства. Разве нам не подарили земное царство и воздух, где корни и ветви могут расти, как хотят?
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments