vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Колдовской сон в языке и историческая весна (окончание)

(источник)

Поскольку в английском языке существительное превращается в глагол с гораздо меньшими усилиями, чем в других языках, на место существительного как бы для равновесия в свою очередь становятся прилагательные и глаголы. Причастие воспринимается согласно смыслу своего названия, поскольку оно и при глаголе, и при прилагательном. Предложения, опирающиеся на такое причастие, особенно на причастие настоящего времени - participium praesentis – весьма часто встречаются в английском языке. Говорят об особой любви к «причастным конструкциям». Там, где они выступают, глагол несколько утрачивает свой динамический характер, в результате небольшой перемены формы высказывание сдвигается от подвижного к более постоянному и предметному. В этих случаях при переводе, например, на немецкий язык возникает впечатление, с одной стороны, какого-то сокращения, а с другой стороны, тяжеловесности. Далее мы приведем небольшую иллюстрацию к этому. Сначала посмотрим, как из глагольной формы причастия настоящего времени в один миг делается существительное. Кому не встречались все эти «шоппинги», «вокинги», «дансинги», которыми кишит английский язык! Выражается ли этим, как легко может показаться, то же самое, что в немецких словах “das Einkaufen” – покупание, “das Gehen” – ходьба, “das Tanzen” – процесс танца. Возникает ли полное соответствие английским образованиям тем, что небольшим добавлением артикля глагольная форма переводится в существительное? Так кажется при поверхностном взгляде и при недостаточном чувстве языка. «Дансинг» – это не просто “das Tanzen” –«танцевание». В последнем случае прорыв в существительные внезапный и жесткий, а в случае с «дансинг» он благодаря свойственному причастию характеру прилагательных более плавный, лучше вводящий в ситуацию. Можно даже сказать, что в этих формах на «инг» больше душевного участия, чем в абстрактно образованных именных формах глагола.

О том, что это душевное участие может быть связано и с сильными эмоциями, напоминает следующая небольшая история, рассказанная автору в Англии. Рассказавшие ее друзья полагали, что она характерна и с точки зрения волевого начала, ярко выраженного в их народном духе. - Потому что, - говорили они, - мы всегда хотим что-то делать и не любим блуждать в настроениях и чувствах.

Где-то в Англии жили по соседству портной и сапожник. Портной был набожным, сговорчивым человеком. А сапожник был грубым и жестким, у него был язык, которого в округе побаивались. Но со своим соседом портным сапожник поговорить любил. Однажды он сказал: «Жаль, что приятная наша болтовня однажды навсегда закончится!» – «Почему?» – спросил портной. – «Ну, я говорю, что там, в том мире», - ответил сапожник. «А с чего бы?» – воскликнул портной. – «Я слышал, что там тоже любят поговорить». «Любят или нет, - проворчал сапожник, - а между нами тогда все будет кончено. Ведь ты попадешь на небо, а меня туда Петр никогда не пустит, на что я, впрочем, никогда и не рассчитывал. И потому отойду я в несколько перегретую баню!» – «Ну, кто знает…» – задумчиво промолвил портной.

Время прошло, и сначала умер портной, а за ним сапожник. Как он и ожидал, попал он в ад. Но как же он удивился, встретив там и своего хорошего друга портного!

- Человек! А ты-то как сюда попал? А я-то думал, что ты на небе!
Был я там. И там был.
Что значит «был»? Почему ты теперь здесь?
- Ну, случилось так: Петр меня действительно на небо пустил безо всяких. Стою я в ослеплении от всего этого блеска. Было мне очень интересно, что меня ждет. Осмелев, подошел я к господу и спросил: “Lord. What’s going on to-day?” – «Боже, что сегодня будет?» – “Harpings” – «Игра на арфах, «арфинг»», - ответил господь. И тут все заиграли и запели. Я только слушал, и сколько это продолжалось, не знаю. Ведь у них там наверху нет ни дней, ни ночей. Через некоторое время встретил я опять господа и опять спросил: “Lord. What’s going on to-day?” – “Арфинг.” – “Гм”, - подумал я, и опять стал слушать чуть не до обморока. И опять через накоторое время встретил я господа. : “Lord. What’s going on to-day?” – “Арфинг.” «Ах, так», - сказал я. Потом я еще долго слушал, но не знаю, сколько слышал, потому что уши у моей души все время закладывало. Наконец, встретил я опять господа: “Lord. What’s going on to-day?” – “Арфинг.” Тут уж я не сдержался и закричал: «К черту весь этот арфинг!» – “Dammed be harpings!” Ну, и сразу после этого оказался я здесь».


Каверзную иллюстрацию того, как трудно на другом языке передать английские причастные обороты, дает немецкий писатель Макс Айт в своем «Безбилетном пассажире». Это отдельная глава из его произведения «За плугом и станком». Айт описывает, как он по разным причинам совершает поездку морем из Амстердама в Лондон, не найдя возможности купить билет. Против воли он стал «зайцем». По прибытии в Лондон он хочет привести все в порядок. С трудом он узнает дорогу в контору этой пароходной линии и сразу сталкивается там с ничего не понимающим кассиром.

- Я делаю желание оплачивания билета Антверпен-Лондон, не купленного своевременно, и тем не менее я находясь в Англии бесплатно. Суббота… «Северный кит».

Это было, должно быть, ясно сказано. Но вместо того, чтобы меня понять, пожилой господин начал терять терпение. Вероятно, он был не англичанин.

-Антверпен – Лондон, проезд оплатить! – крикнул и я громко и несколько раздраженно. Неприятно делать все возможное, чтобы быть порядочным человеком, и встречать столь обременительные препятствия.

А! – обрадованно воскликнул кассир. – Какой класс?
- Второй класс, - ответил я, также протягивая руку для примирения.

- Шестнадцать шиллингов шесть пенсов! – сказал он деловым речитативом, со стуком проштамповал билет и бросил мне его через окошко. На бумажке было большими буквами напечатано: из Лондона в Антверпен. Второй класс.

- Нет, нет, нет! – в ужасе воскликнул я. – Я хотеющий не Лондон в Антверпен. Я хотеющий оплачивание Антверпен в Лондон. Я хотеющий только оплатить, я не хотеющий поехать, уже проехавший с континента в Англию. Оплачивание! Антверпен в Лондон. Понимаете?

- Но, черт возьми! Вы уже в Лондоне! – Он озабоченно посмотрел на меня. Ему становилось ясно, что я, видимо, не совсем в порядке.

- Ошибка, господин! – сказал я, внутренне призывая себя к спокойствию. - Я в Лондоне, имея ничего не платить на другом конце и желая оплатить проезд, переправу. Понимаете? Антверпен – Лондон!

Теперь он высунул голову из окошка, чтобы разглядеть меня получше. Такие люди ему еще не встречались. Очевидно, он это понял и стал приветливым.

- Вот как! – сказал он почти что льстиво, пока я клал на полку двадцать один франк. «Да, дорогой друг», - сказал он после длительной паузы, в течение которой он полностью меня оценил, и медленно, с очевидным старанием быть понятным произнес: «Мы здесь не продаем билеты из Антверпена в Лондон. Для этого Вам надо опять поехать в Антверпен, и я думаю, это было бы для Вас лучше всего…»


В этом маленьком эпизоде помимо комического эффекта, к которому, очевидно, стремился Макс Айт, заключен еще и чудесный кусочек народной психологии.

Немного понаблюдав изящные переходы слов в разные части речи и обратно, обратимся все же к основной теме: к упрощениям среди поразительного богатства.

Впечатление в какой-то мере таково, будто осторожные, но сильные и властные руки духов приложили все силы, чтобы в современном английском языке расходовалось в речи возможно меньше душевной энергии. Можно говорить о принципе экономии, даже о спартанских правилах. В известном смысле еще и о пуританских, если принять во внимание, что в некоторых сферах культурной британской жизни параллельно и почти одновременно с языковой тенденцией к сжатости, к упрощению, к снятию всевозможных украшений развиваются соответствующие процессы и в социальной жизни.

Попасть несколькими словами точно в цель становится искусством, прямо-таки напоминающим римские или спартанские прообразы. Например, в сети лондонского транспорта спрашиваешь об определенной станции. Классический ответ гласит: “Each train – inner circle” – «Любой поезд – внутреннее кольцо». На немецком языке, особенно на южнонемецком, подобный ответ звучал бы, видимо, так: «Сейчас, подождите, пожалуйста… Да, Вы можете воспользоваться любым поездом, если садиться на внутреннем кольце». Все это, разумеется, еще и сказано с диалектным произношением. Во многих романских странах в таких случаях состоялась бы целая демонстрация с размахиванием руками и вращением глаз. А здесь всего лишь «ич трейн – инне секл». Но следует отметить еще и то, что говорится это без пафоса, который слышен в знаменитом “Veni, vidi, vici” – «пришел, увидел, победил». Говорится это флегматично, правда, флегматичность тут величественная, в ней дремлют сотни возможных проявлений активности.

В самое последнее время развилась и еще одна форма скупой речи, которая относится больше к содержанию произносимого: “understatement”. В немецком языке соответствующего слова нет, но можно представить его в качестве антонима «преуменьшение» к хорошо известному слову «преувеличение». В преуменьшающем «андерстейтменте» собственная значимость действия, события переносится говорящим в формат лилипутов или почти что стирается. Например, компания путешественников совершила восхождение к Этне, а вулкан внезапно проснулся и чуть не похоронил участников этого похода под камнями. На следующий день один из британских участников, отвечая на вопросы журналиста, заявляет: «Да, вулкан выплюнул несколько камешков»! Другой возвращается из опасной полярной экспедиции и говорит: «Да, там и нос можно было отморозить».

Хороший пример «андерстейтмента», связанный с сухим английским юмором, привело некоторое время тому назад одно юмористическое издание. Выпал один пассажир из поезда, ничего не сломал, но беспомощно сидит на железной дороге. Случайно проходящий мимо дорожный служащий похлопывает его по плечу и говорит: “Doesn’t matter: your ticket entitles you to break your journey” – «Ничего, Ваш билет разрешает Вам прерывать поездку».

В «андерстейтменте» может быть столько же снобизма, сколько и настоящей скромности, героизма, а также и высмеивания всех условностей. Он прежде всего характеризует дистанцию, которую собственное «Я» поддерживает по отношению к своим делам и страданиям, дистанцию столь большую, что это «Я» в своем независимом самосознании может поигрывать с событиями и предметами. И этим совершенно не романтический «андерстейтмент» сближается больше всего с тем, что во времена Шлегеля, Тика и Эйхендорфа называли «романтической иронией».

С другой стороны, в том же самом языке удалось направить в немногочисленные, всегда готовые к употреблению формы выражение чувств более поверхностных, например, мимолетного сожаления, легкого удивления, доброжелательного, ни к чему не обязывающего согласия. Эти стереотипные обороты речи, которыми можно вести беседу четверть часа или больше, не более чем облачко сигаретного дыма, выдыхаемого в комнате. Вежливо и любезно делается вид сближения с другим человеком, хотя на деле тот держится на дистанции. В этом тоже ни больше, ни меньше, а экономия всех сил собственной личности и всех ее резервов. Но вот что своеобразно: здесь как бы небрежно и вяло, но чем-то вроде личностного осязания прощупывается личность другого человека и ее резервы. Такая же позиция будет заниматься и в более интенсивном разговоре. Не только англичанин, но вообще англосакс придает мало значения отдельным произносимым словам. Как уже указывалось, он при помощи личностной интуиции, при помощи масштаба измерения личностных качеств наблюдает за тем, что стоит за словами.

Экономия в выражениях уже давно, видимо, еще с елизаветинских времен, перенеслась и на обращения. Из всех европейских языков английский единственный обходится в самых различных ситуациях одной только формой обращения – you. Только в поэзии, в святых писаниях и в обиходном языке квакеров еще сохранилось старое “thou” для «ты». Но для подавляющей части англосаксонской культурной жизни действительно без исключений только you. На самом деле это «вы» множественного числа, так что обращения выглядят исключительно демократизированными в стране, где аристократические предания и манеры живы еще и поныне. Такое упрощение в обращениях должно было оказаться решающим преимуществом при использовании языка в повседневном общении. Здесь момент несложности, непринужденности, который легко добавляется к той функциональности, о которой шла речь. Но при этом следует учесть, что “you” – то есть, на самом–то деле, «вы» множественного числа – всегда ставит и определенные рамки. Если употребляется «ты», как, например, это происходит в немецком языке и в условиях средней Европы, - то рушатся все стены между людьми, один человек непосредственно встречается с другим. Можно сказать, что настоящее «ты» обращается к «я» всегда и без обиняков. Но как раз от такого обращения к «я» и отказывается английское “you”, слегка приглушая интенсивность встречи и одновременно едва заметно давая ей свободный ход. Дистанция и резервы сохраняются и здесь.

Все это, разумеется, верно лишь при сопоставлении с древним «ты». При сопоставлении с немецким “Sie” – «Вы» или итальянским “Lei” английское “you” несомненно и безусловно представляет собой более демократичную форму. Но иногда и в самой английской жизни стихийно появляется потребность нарушить однородность “you”. Не звучит ли в этих случаях потихоньку и «иностранщина»? Где-то рассказывалось, как англичанин женился на немецкой девушке. Она поехала с ним в Англию и быстро погрузилась в английский язык. Но однажды на раннем периоде брака мужчина страстно восклицает: «О, не могла бы ты сказать мне “ты”. Это вечное “you” делает тебя такой чужой!»

Чрезвычайная гибкость при большой степени простоты, экономность при богатстве и изобилии, - все это заставляет, с удивлением глядя на структуру языка, вспомнить о примерах из природы. Это та простота, та высшая степень гибкости и подвижности одной травинки, о которой Рудольф Штейнер однажды сказал, что она секретами своего устройства превосходит даже такие чудеса техники, как Эйфелева башня.

Богатство английского языка, и не в последнюю очередь глубоко сидящая в нем музыкальность, начали становиться подспудными в то время, когда философствовал великий ненавистник языка Бэкон. Эти богатства были как бы зарыты за терновой оградой, из которой поэты постоянно извлекали цветы, а большинство душ могли паломничать туда лишь во сне. Язык же общения как будто по желанию критически настроенного философа странным образом вдруг преобразился и стал отличным инструментом, который не мог остаться без применения.

Именно этот инструмент был взят в руки, когда английское житье-бытье стало протекать не только на ограниченной территории, но и начало принимать мировые масштабы. Когда в паруса английских кораблей буквально подул свежий ветер и наступила та историческая весна, которая одновременно с колонизацией создала и первые формы британской мировой империи.

Метки: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments