vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Шекспир стоит всех колоний (продолжение)

(источник)

Если собственные мысли Шекспира наполнены жизнью самой горячей, заново переживаемой в каждое мгновение, то само его время должно было дать ему творческий импульс к изображению такого человека, который «блеклостью всех мыслей оскорблен». Другими словами, в один прекрасный момент и для него должно было стать проблемой все, что является следствием одностороннего развития культуры разума. Но поскольку он как настоящий художник никогда не исходил от абстрактной идеи и не преследовал абстрактно поставленной цели, то он окружил свое повествование всеми красочными контрастами, известными самой жизни, и органически встроил их в многоплановое действие.

Так он пришел к тому, чтобы подарить мировой литературе один из самых непреходящих образов – Гамлета. Сюжет, отвечавший его художественным намерениям, Шекспир нашел в “Historia danica” летописца Сакса Грамматикуса. Но в период, когда писал Сакс Грамматикус, - в конце двенадцатого столетия - в культуре полуденного мира еще не было тех проблем, которые хотел раскрыть Шекспир на данном материале. Тем удивительнее для нас, что он пророческим образом нашел сферу, гениально соответствовавшую его замыслу. Ведь в одной из дальнейших глав этой работы перед нами вполне конкретно встанет задача понять, каким образом захватывающая двойственная игра рациональных и иррациональных сил, которую мы заметили при рассмотрении Франции, звучит в той же самой октаве и на севере Европы, в Дании. Мы говорили тогда о силах разума и душевности. В своей классической форме эти силы еще не проявились во Франции в период, когда жил прототип Гамлета. И потому Шекспир, глядя на Данию, опережает развитие. Но, как и все настоящие гении, он опережает так, что история может только подтвердить его решение.

В односторонности действия сил разума заключено то, что когда-нибудь они приводят к сомнению. Если удивление, как говорили древние, есть начало любой философии, то сомнение – кузнец ясного суждения. Мы помним о том, что Рене Декарт сказал не просто «я думаю, значит, я существую». Этому предложению предшествовало еще одно: «Я сомневаюсь, значит, я думаю». “Dubito, ergo cogito,; cogito, ergo sum”. О чем нам нельзя забывать, так это о том, что доказательство бытия, основанное на этом cogitare, весьма проблематично. Но сомнение – опыт вполне реальный, и разум, раскрывающийся в своих колебаниях, должен поначалу прийти к нему.

Гамлет в изображении Шекспира экзистенциально погружен в противоположность между двумя великими данностями жизни, а тем самым в объективное сомнение, в zwi-vel – раздвоенное мнение, как описывает это слово Вольфрам фон Эшенбах. Он из Виттенбергского университета возвращается домой в связи с погребением своего предательски убитого отца. Довольно характерно, что Шекспир выбрал университет, из которого вышли просветительские и критические идеи реформации. Мы вправе предположить, что сам Гамлет прошел блестящую школу мышления, что силы критические в нем полностью разбужены. Для отдельного человека, как и для целого народа, явно не следует недооценивать значимость оформленной культуры мышления там, где для нее есть время и возможность дышать. Оттачивание и даже отшлифовка мыслительных сил давала в руки доросших до самосознания индивидуальностей что-то такое, что могло быть использовано по ситуации и как инструмент, и как оружие. Кроме того, это значило и процесс очищения, в котором выбрасывался мусор, в том числе и в моральной сфере. Но все это при условии, о котором мы сказали, - если у всего этого были возможности и время дышать. Где этого не было, там в биографиях отдельных лиц и в истории наступали тяжелые осложнения и даже наносился вред. В случае с Гамлетом, каким нам его представил Шекспир, не совсем понятно, было ли им завершено прохождение упомянутой школы, или же оно прервалось до срока. Ясно, что он получил в руки что-то, что можно употребить как оружие. Мы видим, что он прямо-таки блестяще фехтует этим оружием в решительных ситуациях. В какой степени это пригодно и в качестве инструмента, остается неизвестным, и неизвестно также, как обстоит дело с процессом внутренней переплавки, на который мы указывали.

В том, что касается сознания, Гамлет совершенно определенно не в полной мере стал гражданином нового времени. Доступ в мир чувственного и сверхчувственного для него закрыт не полностью. Как человек из средних веков, он иногда может видеть свет оттуда. Он ясно слышит то, что имеет сказать ему дух его отца. Это потрясающая весть, что убийцей отца был нынешний король, дядя Гамлета, в сговоре с собственной матерью Гамлета; что, значит, налицо братоубийство и предательство супруги. А с этим известием связан и призыв к отмщению за злодеяние. Второй раз дух появляется, видимый одному Гамлету, когда тот беседует с вовлеченной в преступление матерью; и вновь умерший в состоянии указывать и предостерегать.

После первого появления духа в Гамлете, как бы ни были потрясены его чувства, шевелится скепсис интеллектуального человека. Он не уверен, не стал ли жертвой наваждения, может ли и должен ли основываться на откровении в том виде, каким оно у него было. Когда после этого при королевском дворце в Эльсиноре нежданно являются артисты, он прибегает к своеобразному методу внесения ясности. Он поручает поставить перед королевским двором спектакль, в котором показывается убийство одного короля со всеми деталями, предположительно имевшими место во дворце в Эльсиноре. Находящийся среди зрителей король-преступник не в силах вынести этих сцен и покидает зал почти в обмороке. Теперь доказательство, которого искал Гамлет, получено.

В этой странной сцене, в которой другой театр дает представление среди театра, в которой действующие лица на глазах у зрителей сами становятся зрителями, Гамлет еще раз оказывается живущим и действующим между противоположностями, стоящим между ними в объективном сомнении. Ведь то, что он слышит, кажется современным за пределами его века. В принципе он проводит психологический эксперимент, своего рода тестирование. Но средство, им используемое, старое. Он показывает картины и, будя образное сознание, апеллирует к сфере человеческой души, в которой целиком и полностью господствует иррациональное начало.

Между прочим, Шекспир здесь художественно создает нечто неслыханно великое, революционное. Ставя актеров театра перед театром, он освобождает их от всего второстепенного, всего добавленного. Он их демаскирует и делает прозрачными в моральном смысле. Наше зрительское индивидуальное сознание на какие-то мгновения становится сверхясным, и мы своим естеством можем непосредственно видеть суть других людей. Мы становимся на время ясновидящими не в атавистическом смысле, а в современном.

В этом моральном смысле ясно-видящим становится и Гамлет, бывший в качестве зрителя и наблюдателем за ситуацией, и дающим ей оценку. Задание, полученное им от духа отца, дано теперь и еще одним способом. Но побудит ли его к действиям полученная уверенность?

Вот в чем вопрос. Однако еще до обретения им уверенности чувствуется, что душа его слишком мягка, а его собственное «я» слишком слабо для выполнения ужасной задачи. Поначалу он начинает как бы имитировать вытеснение собственного «я». В ряде бесед он играет сошедшего с ума, словно из пращи разбрасывает вокруг себя совершеннейшие нелепицы и блестящие остроты. Кажется, что они рождаются самим по себе автономно действующим безрассудством, но при этом метко направляются подспудно работающим разумом. Однако что на деле стоит за судьбоносным монологом «Быть или не быть – вот в чем вопрос?» Здесь, конечно, уже не маска, умело надетая на себя. Здесь перед душой предстает собственное «я» в обнаженном виде. И чувствуется, что то, что должно было привести к импульсивному действию, вследствие избытка рефлексии и мыслей перенеслось в безнадежную проблематику. Сомнение сделало свое дело и перевернуло самые глубины души, там уже ничего не растет, и туманная мгла застилает собой некогда огненный дух. Собственное «я» не видит, как можно продолжать далее игру в кажущийся уход от мира. Оно видит уход настоящий, решительный, и смотрит на вызывающий головокружение узенький мостик, ведущий с этого берега действительности на другой, теряющийся во тьме. Другими словами, Гамлета начала искушать смерть.

В лучших произведениях европейской литературы смерть выступает в качестве искусителя дважды: в «Фаусте» Гете и в шекспировском «Гамлете». Но если Фауст склоняется к смерти в отчаянье, с целью обретения наконец-то знания, то Гамлет приближается к ней в духовных сомнениях, дабы избежать слишком тяжкой земной реальности. Различие бросается в глаза: Гамлет подходит к смерти с поблекшими мыслями. Мы видим его стоящим перед незримыми весами и наблюдающим невидимое движение чаш на весах. В одной чаше «быть», в другой «не быть». Бытие подавляет нуждой и страданием. Но что же в небытии, может быть, и впрямь избавление? С этим вопросом сомнения в действие, волнующее при всей его негромкости и неслышности, вступает еще одно действующее лицо. Это страх. Его холодный, цепенящий взгляд препятствует вступлению на узенький мостик, ведущий в неизвестную страну.

В монологе Гамлета у Шекспира указываются два внешне разных мотива этого страха перед последним выводом. Один мы уже показали:

                         И вянет, как цветок, решимость наша
                          В бесплодье умственного тупика.
                          Так погибают замыслы с размахом,
                          Вначале обещавшие успех,
                          От долгих отлагательств.

Другой мотив выражен в словах:
                              И кто бы захотел здесь ношу жизни,
Потея и кряхтя, таскать по свету,
Когда б не страх чего-то после смерти,
Страх стороны неведомой, откуда
Из странников никто не возвращался,
Не связывал нам волю, заставляя
Охотнее страдать от злоключений
Уже известных нам, чем устремляться
Навстречу тем, которых мы не знаем.
Так совесть превращает нас в трусишек. (48)

Thus conscience does make cowards of us all….

В конечном счете у Шекспира страх таким образом происходит от совестливости, и моральная причина представляется решающей. Может быть, Шекспиру, как и всей его эпохе, еще не было ясно, что страх цепляется еще и за «блеклость мысли», что он является необходимой тенью интеллектуализма, одним из трех неприятных попутчиков, сопровождающих одностороннюю культуру разума. Совершенно ясно выразить эту истину было суждено соотечественнику Гамлета, жившему намного позднее. В свое время мы поближе узнаем его - Серена Кьеркегора. Но не понял ли интуитивно эту истину и Шекспир? Мы полагаем, что это так. Отчего бы иначе он столь близко придвинул друг к другу оба мотива в этом монологе, охватывающем целый внутренний мир?

Гамлет не начинает действовать и после разоблачающей сцены с актерами. Когда при разговоре с матерью он неожиданно слышит шевеление подслушивавшего за драпировкой камергера Полония и закалывает его, то это скорее реакция, чем действие. Именно так обстоит дело, даже если у него при этом появлялась мысль, что подслушивал сам король. Активность его вспыхивает лишь с того момента, когда король начинает его сознательно преследовать и хочет погубить, направляя для вида с посольством в Англию. На корабле он вскрывает предательское письмо короля, заменяет текст и тем самым отправляет на смерть придворных, которые должны были, сами того не зная, отдать его на погибель. Показательно, что искра собственного «я» вспыхивает в Гамлете, когда он вновь оказывается вне родовых связей, но на сей раз не на обратном пути в Виттенберг, а при путешествии в страну, которая сама живет больше делом, нежели раздумьями.

Здесь мастерской рукой Шекспира одним росчерком пера поставлен весьма значительный акцент. И теперь зажженная искра продолжает гореть. Драматические противоречия проступают со всех сторон в открытом виде, действие стремительно подходит к трагическому концу. Итог всему, что было заложено и подготовлено в прошлом, подведен. Что готовит будущее? Шекспир как бы делает что-то вроде исторического намека, оставляя в конце концов единственным победителем Фортинбраса, королевского сына из Норвегии. Он сын скандинавского народа, наиболее близкого деятельной Великобритании. Его имя с вплетенным в него благодаря словам “fort” и “bras” понятием «сильной руки» указывает на какое-то новое, прагматическое направление истории, на стихийную волю, которая направляет руку и побеждает все, что навыдумывала голова, всю блеклость мыслей.

И все же Гамлет, исчезающий во тьме смерти, кажется нам более великим и более близким, чем те, кто отстоял себя во свете дня. Трудно объяснить, чем это вызвано. Отчасти, конечно, тем, что за рациональной оболочкой его духовного облика мы чувствуем великую душу, способную дарить и раздаривать себя без меры, если бы она могла приободриться. И нечто вроде этого процесса расходования себя, чистого «бытия человека с человеком», кажется, намечалось поначалу в зарождавшихся отношениях с Офелией. Однако трагическое стечение обстоятельств не оставляет более места для существования чего-то душевного. Мы его видим лишь исчезающим, увядающим в печальном образе Офелии. Но как осенью пурпурно-красный лист говорит о великолепии солнца, так и увядающая Офелия на самом деле раскрывает великое богатство своей собственной души и душевное богатство достойного любви Гамлета. Это делает ее образ по-настоящему поэтическим и потому непреходящим.

С иной стороны гигантский перелом эпох, в который Шекспир ставит трагедию Гамлета, проявляется в сцене с могильщиками, являющейся мрачной прелюдией пятого акта. Двое людей копают могилу Офелии. В их сухих и едких словах, с поразительной ясностью мысли обращенных друг к другу, отчетливо показывается философия новой эпохи. Мы становимся свидетелями настоящего диалога времен. В этом диалоге не без грубоватой народной простоты извлекаются выводы из односторонней, но в своей односторонности смелой культуры разума. Это те выводы, которые вели к материалистическим взглядам на природу и в связи с этим к радикальной уравниловке в жизни. В определенный момент в беседу вмешивается и Гамлет, сопровождаемый Горацио… Мысли, высказанные им, на самом-то деле не являются идеей о настоящих превращениях материи, а только об изменении вещества на том же самом физическом уровне. Может быть, в европейских языках это лучше всего выражается скандинавским шведским словом “ammesomsattning”. Важно было то, что мышление европейского полуденного мира привело к столь точному пониманию физических данностей и даже с некоторым удовлетворением увидело в лице смерти великого уравнителя, эдакого пра-демократа. От той эпохи сохранились картинки вроде ряда из четырех черепов и надписи:

                     Кто тут дурак,
                      А кто мудрец?
                      Кто попрошайка?
                      Кто король, никак?
                      Бедняк ты, иль имел успех, -
                      Смерть уравняла всех.

Нам незачем интересоваться здесь вопросом, действительно ли черепа были похожи до мелочей. Любой мало-мальски образованный френолог или любой человек с художественным восприятием стал бы это отрицать. Но можно довольствоваться той очевидной истиной, что перед окончательным разложением тело каждого человека безжалостно сокращается до такого состояния, чтобы быть отданным закону распада. В самом начале мы видели, что англичанин по свойствам своего народного духа склонен к основательному постижению твердого, физического. Тем более не должно показаться случайностью, что именно Шекспир сценой с могильщиками внес свою выразительную лепту в главу «Демократ-смерть» литературы полуденного мира.

Совсем другой вопрос, насколько выражается мировоззрение самого Гамлета теми сухими и явно ироническими замечаниями, которые он делает перед черепом Йорика и перед могилой, выкапываемой для Офелии. Мы уже частенько убеждались, что безупречный с виду рационализм может выступать в паре с совершенно иррациональной стихией. И потому в конечном счете не удивительно, что именно из уст Гамлета исходят наиболее часто цитируемые слова, которые в век материализма и интеллектуализма напоминают о духовности. Он произносит их в конце первого акта, после явления духа отца, обращаясь к Горацио:

                Есть на земле и в небе, друг Горацио, такое,
                 Что вашей философии не снилось.
                                 There are more things in heaven and earth, Horazio,
                                 Than are dreamt of in your philosophy

С удивлением и восхищением можно видеть, что шекспировский «Гамлет» становится заново актуальным для каждого нового поколения и в ушедшем далеко вперед двадцатом веке.

Метки: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, Шекспир, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments