vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Перепутье у порога девятнадцатого века (продолжение)

(истина)

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Перепутье у порога девятнадцатого века. Здравый смысл – полет души – ожесточение духа (продолжение)

В то время, когда европейские умы сильнейшим образом захватывало то, что делал или позволял делать Наполеон, одно событие, не военное и не политическое, стало такой сенсацией, что на несколько дней заставило забыть обо всем остальном. Это была волнующая весть, что какой-то молодой двадцатилетний англичанин переплыл Геллеспонт от Сестоса до Абидоса. Имя отважного пловца было Джордж Гордон Байрон. 3 мая 1810 года во время путешествия по востоку он совершил то, что в то время считалось почти невозможным. Сделав то, что мы в наше время назвали бы «рекордом», он вложил свое имя в уста, еще не став известным в европейских странах в качестве поэта лорда Байрона.

Это довольно внешнее обстоятельство, которое многими биографами подвергается сомнению или же отодвигается на задний план как «мистическое», во многих отношениях показательно для Байрона и для его существования на земле, длившегося едва ли больше половины от нормальной человеческой жизни. Для начала мы вправе предположить, что его сердце мало трогали растекавшиеся по Европе хвалебные отзывы о нем. Совершив подвиг, он спокойно встал рядом с ним, - спокойно и в то же время с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. Ведь в действительности он достиг большего, чем думал свет. Обремененный с детства физическим недостатком, так называемой косолапостью, он, казалось, был отторгнут от какого-либо физического совершенствования. Благодаря необыкновенной силе воли и непрерывным настойчивым тренировкам он еще на родине добился необычайных результатов в качестве пловца. Больших успехов он достиг и в обращении со стрелковым оружием. Переплытие Геллеспонта лишь завершало целенаправленные усилия многих лет. Немилость своей физической судьбы Байрон исправил решительнейшим образом. Да, он поставил свою деформированную ногу этой судьбе на затылок. Для него это значило больше, нежели любая внешняя сенсация.

Мы видим в этом достойное удивления достижение отдельного человека, но в то же время и что-то типичное для британской индивидуальности. В случае с Великобританией мы имеем дело со страной, в которой раньше, чем в других местах, все духовные достижения должны были выражаться физически. К таким достижениям относится и овладение до тонкостей своим телом, и крайнее напряжение своих сил. Не случайно англосаксонская нация по эту и по ту сторону океана внедрила во всем мире слово «спорт». А достижения в физическом преодолении самого себя, одно из которых совершил и молодой Байрон, там повторялись вплоть до недавнего времени.

Однако для Байрона преодоление Геллеспонта означало и еще большее, чем физическое достижение. Конец его жизни, который смерть перенесла в Грецию, в известном смысле только подтвердил, что Эллада, Греция была для него судьбой во время всего его паломничества по земле. Видимо, он не присваивал греческих имен своим первым юношеским мечтам, своим далеко улетавшим мыслям. Но он чувствовал, что эти мечты, эти идеи не могут быть воплощены в его стране, какой она собиралась стать в начале девятнадцатого века. Слишком уж стал вопреки всему господствовать «коммон сенс». Невозможность найти родину для его души – вот что, видимо, влекло его на самом деле в путешествия видимые и в паломничества незримые, еще более дальние. Обстоятельства внешней жизни могли служить поводом к путешествиям, но причиной их они не были. Грецию, - разумеется, Грецию, которой на самом деле больше не было, - ее искала душа Байрона не менее страстно, чем десять тысяч греков, о походе которых рассказал Ксенофон в его «Анабазисе». И как в свое время ликовали тысячи, так и его душа восклицала «Талатта, Талатта!», когда он нашел наконец-то то самое море. Броситься в это море, слиться с ним ощущениями, - это было для Байрона умиротворяющим событием. Хотя бы на несколько часов, но человек без родины обрел здесь свою Родину.

Что Байрон жить хотел, но мог жить только в небольшой части от этого желания, - это особенно характерно проявляется в его «Паломничестве Чайльда Гарольда». Принятый немецкий перевод гласит: «Паломническая поездка юнкера Чайльда Гарольда». Паломническая поездка тоже странничество, но это странничество к определенному месту, к почитаемому памятнику. Кажется, таковой паломничествующий странник перед нами: он не позволяет глазам своим смотреть вправо и влево, как это делает обычный странник, его внутренний взор слишком устремлен к одной цели, к которой он и идет.

Но является ли и впрямь паломником Чайльд Гарольд, в котором мы несмотря на все биографические ограничения все же вправе видеть самого Байрона? И является, и не является. Ведь хотя он и посещает Италию, Албанию и Грецию для почитания, хотя и совершает своего рода акт исторического благочестия, но он все же с другой стороны слишком странник, чтобы не поддаться тем непосредственным впечатлениям, которые он получает по пути слева и справа от своей дороги. К местам же назначения своего паломничества он приносит с собой так много трезвой проницательности, так много скепсиса и иронии, так много невыполнимых ожиданий, что благоговение в лучшем случае быстро испаряется. И все-таки, есть в нем что-то и от странника, и от паломника.

Когда в предшествующей главе этой работы мы говорили о том, что в Голландии отсутствует и слово, и само понятие настоящего странника, то мы уяснили, что для этого образа нужны определенные предпосылки. Между древней кочевой жизнью и современным туризмом, в стороне от собственно паломнических дорог в некоторых странах Европы появляется уникальный тип в виде странника. В начале мы видим его в ремесле и в цеховом деле как явление культурно-исторической эпохи, четко узнаваемой социальной структуры. Однако странствия этих подмастерьев, шедших вдоль дорог хотя и в одиночку, но сотнями, были все же каким-то образом связаны с целью. Странник, которого нам представила поэзия и музыка, известен нам в ином виде. Мы все время видим в нем два момента: сильную, влекущую все дальше динамику и стремление к тишине и к одиночеству. Третий момент в том, что этот «бесцельно странствующий» может быть изредка вызывающе дерзок или безудержно весел. В большинстве случаев он носит в глубине души неудовлетворенное, жгучее стремление, окутывающее его меланхолией, которая иногда прорывается в виде отчаяния.

Чего же хотели все эти бесцельные странники на пороге девятнадцатого века и в первые его десятилетия? Может быть, они хотели задержать на мгновение перед внутренним и внешним взором мир, обреченный на исчезновение, - мир духовный, обреченный вторжением правившего повсеместно рассудка, а также природу, обреченную появлением техники? Были ли они, сами не сознавая того, теми, кто каркал, предвещал наступавшие серые времена, или же это были самые последние отпрыски того солнечного времени, на которых еще успел упасть уставший лучик солнца?

Многие признаки странника сошлись в Чайльд Гарольде – Байроне, и он по-настоящему странник на пороге судьбоносного века. Прежде всего, в нем мощная, стремящаяся вперед и захватывающая динамика, стихия пророчества и воинственности. Этим он отличается от Пирси Шелли, с которым он во всем остальном глубоко связан судьбой. Воинственный элемент рано приводит Байрона, как и Бетховена, к восхищению Наполеоном, которого он поэтизирует больше, чем мог тот мог бы это выдержать. Оба они были горько разочарованы: Бетховен характером наполеоновского возвышения, а Байрон бесславно-пассивным уходом с мировой сцены того, кто казался ему героем.

Мощную байроновскую динамику мы непосредственно чувствуем, читая в первой книге «Чайльда Гарольда» описание боя быков в Кадисе. Он добавляет к описанию и критику жестокостей, однако какой же мастерской рукой, ощутившей все переданные ею движения, описывается здесь то, что мы сумели лишь едва обозначить в прозе, рассказывая об Испании!

Трубят протяжно трубы, и мгновенно
         Цирк замер. Лязг засова, взмах флажком –
         И мощный зверь на желтый круг арены
         Выносится в пролет одним прыжком.
         На миг застыл. Но в бешенстве слепом,
         Но словно целясь грозными рогами,
         Идет к врагу. Могучим бьет хвостом,
         Взметает гравий и песок ногами
         И яростно косит багровыми зрачками.

         Но вот он стал. Дорогу дай, смельчак,
         Иль ты погиб! Вам биться, пикадоры!
         Смертелен здесь один неверный шаг,
         Но ваши кони огненны и скоры.
         На шкуре зверя чертит кровь узоры,
         Свист бандерилий, пик разящих звон!
         Бык повернул, идет – скорее шпоры!
         Гигантский круг описывает он
         И мчится, бешенством и болью ослеплен.

         И вновь назад! Бессильны пики, стрелы,
         Конь, раненный, взвиваясь, дико ржет.
         Наездники уверенны и смелы,
         Но тут ни сталь, ни сила не спасет.
         Ужасный рог вспорол коню живот,
         Другому – грудь. Как рана в ней зияет!
         Разверст очаг, где жизнь исток берет.
         Конь прянул, мчится, враг его бросает,
         И, рухнув, гибнет он, но всадника спасает.

         Средь конских трупов, бандерилий, пик,
         Изранен, загнан, изнурен борьбою,
         Стоит, храпя, остервенелый бык,
         А матадор взвивает над собою
         Свой красный шарф, он дразнит, нудит к бою,
         И вдруг прыжок, и вражий прорван строй,
         И бык летит сорвавшейся горою.
         Напрасно! Брошен смелою рукой,
         Шарф хлещет по глазам; взмах, блеск, и кончен бой. (54)

Не меньше, чем динамизма, в душе Байрона было и стремления к одиночеству с его чистой тишиной. С этим мы встречаемся в песне третьей, когда нас окружает очарование звездной летней ночи у Женевского озера.

                    Нисходит ночь. В голубоватой мгле
                     Меж берегом и цепью гор окрестной
                     Еще все ясно видно на земле.
                     Лишь Юра, в тень уйдя, стеной отвесной,
                     Вся черная, пронзила свод небесный.
                     Цветов неисчислимых аромат
                     Восходит ввысь. Мелодией чудесной
                     Разносится вечерний звук цикад,
                     И волны шепчутся и плещут веслам в лад.

Здесь, где странник погружается в одиночество, нам может показаться, будто мы вновь в Греции. Или это в тех глубинах британского уединенного острова, где живет музыка?

Такое и много другого, чудесного переживает странник. Но паломник, шествующий вместе с ним и внутри него, быстро чувствует себя разочарованным. Люди, ведущие в настоящем растительную жизнь и оставившие без присмотра лучшее из своего прошлого, не представляются ему гарантией того, что от будущего можно ждать чего-нибудь хорошего. И если, как мы только что видели, страннику понятно, что ни один упавший и поблекший лист, ни один блеклый луч света не исчезают совсем, то паломник не находит родного места для высшего из существ, для человека. Разлом проходит внутри Байрона, его витающая в симпатиях к миру душа и его огненный, но требовательный дух не могут слиться в едином звучании. В духе, который не может воплотиться в это время и в этом окружении, нарастает ожесточение, а ожесточение отбрасывает на душу ту тень, которая называется отчаянием. Перед нами странник на пороге века.

И приведенным нами только что строфам о дыхании тишины предшествует небольшая прелюдия, в которой отчетливо чувствуется беспокойство и мрачное состояние души.
                    Леман! Как сладок мир твой для поэта,
                     Изведавшего горечь бытия!
                     От мутных волн, от суетного света
                     К тебе пришел я, горная струя.
                     Неси ж меня, бесшумная ладья!
                     Душа отвергла сумрачное море
                     Для светлых вод и, мнится, слышу я,
                     Сестра, твой голос в их согласном хоре:
                     Вернись! Что ищешь ты в бушующем просторе?

Однако здесь тьма и разорванность как бы остаются на горизонте, они смягчаются кротостью наступающей тишины. Но насколько же явно прорывается озлобление, ожесточение и отчаяние в строфах 92 и 93 последней песни, когда говорится о бесчеловечности в целом!
        …Цель бытия – кто скажет, в чем она?
         Наш разум слаб, недолги наши годы,
         Мы  близоруки, истина темна,
         Для нас невнятен стал язык природы,
         А косность мнений, тирания моды
         Покрыли землю предрассудков тьмой.
         И человек лишен простой свободы
         Судить и думать, быть самим собой,
         И мысль рождается бесправною рабой.

         …О наша жизнь! Ты во всемирном хоре
         Фальшивый звук! Ты нам из рода в род
         Завещанное праотцами горе,
         Анчар гигантский, чей отравлен плод!
         Земля – твой корень, крона – небосвод,
         Струящий ливни бед неисчислимых:
         Смерть, голод, рабство, тысячи невзгод
         И зримых слез и, хуже, слез незримых,
         Кипящих в глубине сердец неисцелимых.

Примечания переводчика: 54. Перевод с английского цитат из произведений Байрона В.Левика по изданию «Джордж Байрон. Избранное». 1964 г., Москва, «Детская литература».

Метки: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments