vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Перепутье у порога девятнадцатого века (окончание)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Перепутье у порога девятнадцатого века. Здравый смысл – полет души – ожесточение духа (окончание)

В первой главе этого английского очерка мы были вправе сказать, насколько богатой и разнообразной была смесь племен и групп племен, из которой возник британский народ. Но одна из важнейших европейских красок в этой палитре отсутствовала. Это славянский элемент. Если же рассматривать явление лорда Байрона в контексте больших взаимосвязей европейской культуры и жизни европейских народов, то, словно молния, приходит озарение: Байрон с пронизывавшим всю его суть и определявшим эту суть духовным и душевным диссонансом гениально соответствует душе русского народа. Таким образом, в его произведениях как бы в виде духовного представительства подтягивался тот славянский компонент, который физиологически отсутствовал полностью. Здесь нам придется довольствоваться одним только этим указанием. При подробном рассмотрении души русского народа нам это станет намного яснее. Но уже здесь добавим, что можно было почти априори ожидать, что у Байрона в России, как ни в одной другой стране, появится своя школа. В широких кругах Европы «всемирная боль», как называли основную тональность байроновской поэзии, оказывала свое действие, однако настоящий «байронизм» как литературное направление мог появиться только в России.

Мы сознательно обратились только в конце к общепринятому выражению «всемирная боль». Несомненно, это выражение немецкого писателя Жана Поля кратко и хорошо характеризует с определенной стороны то, что жило в произведениях Байрона. Это душевная сторона. А со стороны духа такой же феномен можно было бы назвать ожесточением, смиряющимся возмущением. Из самых глубин индивидуальности здесь вспыхивает что-то такое, что хочет воспротивиться заранее ощущаемому заточению в массовом бытии, воспротивиться всем благам, предлагаемым «здравым смыслом». Крик настоящего индивидуального бедствия слышен здесь. И этим байроновское направление существенно отличается от периода сентиментализма, который тоже на пороге девятнадцатого века проявляется в другой стране сильнее, чем в Англии. А от романтики, отчасти получившей импульс от этого самого сентиментализма, байроновское направление отличалось гораздо более решающим участием волевого начала.

Мы вновь и вновь задаем вопрос, почему вообще произведения Байрона получили такое распространение? Конечно, в них не единожды видны проявления образной силы высокого стиля, но в целом они остались весьма фрагментарными. Наверно, здесь мы можем обратить внимание на один момент. Каждый автор, и великий автор тоже, всегда больше произведения, которое он сумел нам подарить. Однако редко пропасть между возможным и случайно появившимся, между писателем и книгой была столь глубокой, как именно у Байрона. За тем, что он гениально пробормотал, стоит огромный, неисчерпаемый потенциал. С одной стороны, именно это незримо, но сильно содействовало распространению влияния Байрона.

С другой стороны, мы должны понимать, что вверх поднимается все, что захватывается духом времени. А дух времени нередко берет сразу два мотива или больше, и они поначалу кажутся противоречащими друг другу. Именно оттого и получаются исторические перепутья, а особенно много поводов говорить об историческом перепутье на пороге девятнадцатого века. Конечно, ветер времени изо всех сил дул в паруса того корабля, на котором плыл "коммон сенс". Но, с другой стороны, он же раздувал и огонь того благородного духовного восстания, которое проявилось в Байроне.

Незадолго до рождения Байрона дух времени повесил невероятный, даже искусительный нимб над головой персонажа одного романа. Это был гетевский Вертер, о котором мы упоминали, когда речь шла о явлениях культурной лихорадки. Такой же нимб этот же дух одалживает теперь историческому лицу, в создании которого он сам тоже участвовал, а именно лорду Байрону. Интересно посмотреть, как между Гете и Байроном налаживались живые связи, невзирая на все пространственные дистанции. Гете чувствовал себя не просто заинтересованным обликом гениального английского современника, но и буквально захваченным им, причем в такой степени, в какой это, видимо, имело место только по отношению к Наполеону и Шиллеру. Живший в Байроне диссонанс воплощен творческим воображением Гете в двух образах. Он почти с испугом физически видел в Байроне воскресшего человека из его собственного писательского прошлого, человека, от которого он хотел отречься, - Вертера. Но в кипучей натуре Байрона он чувствовал что-то и от облика будущего Фауста. Гете без сомнения относился к Байрону с душевной, духовной, «эллинской» симпатией. И в то же время, сам того не ведая, он своим отношением к английскому Вертеру-Фаусту приближался к душевности славянско-русской, для которой у него при всей его универсальности не было своего органа чувств.

Байрон со своей стороны относился к Гете с величайшим почтением. Достаточно привести несколько строк из письма, направленного им 22 июля 1823 года из Ливорно столь высоко ценимому им мастеру:

«Не могу выразить всей своей благодарности за Ваши строки, направленные мне моим юным другом господином Штерлингом. Было бы неприличным, если бы я послал свои стихи тому, кто уже пятьдесят лет является бесспорным владыкой европейской литературы. Поэтому примите мой откровенный ответ в прозе, причем написанной второпях, потому что я вновь еду в Грецию…».

В оригинале наиболее показательные слова написаны так:

“…it would but ill become me to pretend to exchange verses with him, who for fifty years has been the indisputed sovereign of European literature…”.

Если мы обратим внимание на дату письма и на ситуацию, в которой оно писалось, то можем считать его симптоматическим. Написанное по пути в Грецию, незадолго до того, как оборвалась его судьба, так и оставшаяся фрагментарной, письмо это является прощанием с Европой.

Есть менее известное сочинение Байрона, в котором он оставил нам как бы символ своей духовной жизни. Это «Мазепа», в котором он рассказывает об одном эпизоде вскоре после проигранного Карлом XII сражения под Полтавой. Как известно, казачий гетман Мазепа в этом сражении воевал на стороне шведского короля. На отдыхе во время бегства Мазепа в изложении Байрона рассказывает об одном эпизоде своей юности своему союзнику, морально не сломленному, но телесно уставшему и ищущему сна. В наказание за любовную связь, нарушавшую условности польской знати, он был привязан к лошади и пущен с ней по полям, лесам и степям. Крепко связанный, он был полностью отдан произволу неистового скакуна, который мчал его днем и ночью, преодолевая чащу, переплывая реку, пока на пал замертво под своим всадником. Тот так и оставался привязанным к лошади, и поначалу сам впал в обморочное состояние, похожее на смерть. Казаки нашли его без сознания, вызволили из его несчастного положения и потом приняли в одной из хижин для помощи и ухода. Так судьба отводит наказание, бегство, даже кажущийся неизбежным рок, так открывается новый путь, который потом приведет к правлению казаками.

Карл ХII, пишет Байрон, обрел желанный сон уже с самого начала этого бурного рассказа.

Здесь интересны не детали, а сам по себе основной образ: человек привязан к лошади, которая сама мчится навстречу своей смерти. Мы вновь и вновь можем вспомнить о том, что на языке образов в мифах, сказаниях и сказках лошадь является символом интеллекта, силы ума. Непрестанно уносящаяся все дальше, исчерпавшая себя до последней искорки лошадь, - разве это не впечатляющий образ некоторых благородных, но оторванных от действительности идей? Идей, развивающихся по своим собственным стихийным законам, в которые не вмешаешься, потому что «я», всадник, привязан к ним. В драматичной игре теней с легкой руки мастера появилась настоящая картина, и если мы по-настоящему посмотрим на нее, то отнесем ее не только к Мазепе, но и к Карлу ХII, а больше всего к самому Байрону. Мазепу в конце концов все же освобождают, а король и поэт так и остаются привязанными к галопирующему коню, оба с такими данными, из которых могла бы появиться жизнь неожиданно богатая, если бы эти данные могли развиваться свободно.

Гете был глубоко тронут судьбой Байрона. Образ этого одаренного и в то же время истерзанного внутренними бурями английского современника он включил в произведение о Фаусте. Во второй части в грандиозных сценах вещих снов, уводящих нас в греческий мир, он придает некоторые черты Байрона мальчику и юноше Эвфориону, сыну Фауста и Елены. Все это происходит в ходе больше предполагаемого, нежели слышного диалога, который поэт ведет с им же созданным образом. Только вместо скачки навстречу собственной смерти Байрон находит другой образ. Он представляет это в танцевально-дионическом полете от земли вверх, подобном полету Икара. Но для полета до самого солнца ни у Икара, ни у Эвфориона крылья не доросли. Заканчивается все это внезапным падением.

Над бездыханным Эвфорионом хор поет тот траурный гимн, которым Гете явно хотел почтить ушедшего Байрона. Это поэтический вариант бетховенского “sulla morte d’un eroe”, героического траурного марша.

олос Эвфориона (из-под земли):
Мать, меня одного
В царстве теней не оставь! (Пауза).

Хор (похоронное пение):
          Ты не сгинешь одиноким,
Будучи в лице другом,
По чертам своим высоким
Свету целому знаком.
Жребий твой от всех отличен,
Горевать причины нет:
Ты был горд и необычен
В дни падений и побед.
Счастья отпрыск настоящий,
Знаменитых дедов внук,
Вспышкой в миг неподходящий
Ты из жизни вырван вдруг.
Был ты зорок, ненасытен,
Женщин покорял сердца,
И безмерно самобытен
Был твой редкий дар певца.
Ты стремился неуклонно
Прочь от света улететь,
Но, поправ его законы,
Сам себе расставил сеть.
Славной целью ты осмыслил
Под конец слепой свой пыл,
Сил, однако, не расчислил,
Подвига не завершил.
Кто тот подвиг увенчает?
Рок ответа не дает,
Только кровью истекает
Пут не сбросивший народ.
Новой песнью кончим тризну,
Чтоб не удлинять тоски.
Песнями жива отчизна
Испытаньям вопреки.
(Полная пауза. Музыка прекращается.)  (44)

Примечания переводчика: 44. Перевод Б.Пастернака. И.В.Гете. «Фауст» «Художественная литература», М., 1960.

Метки: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo октябрь 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments