vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Социальное чудодейство без какой-либо теории (начало)

(источник)

Жизнь повсюду богата противоречиями, противоположностями. Эти противоположности могут быть двух видов. Либо пропасть между ними столь глубока, что поначалу они непреодолимы, и тогда жизнь во множестве своих проявлений разрывается и становится дуалистической. Или же противоположности действуют и даже взаимодействуют с определенной степенью переносимости друг друга; тогда они направляют жизнь с двух полюсов, делают ее красочной, оплодотворяют ее. Второй из указанных видов противоположностей широко представлен в Великобритании. Многое здесь сосуществует с такой непринужденностью, что иностранцы только головой качают. Сам ли народный дух сглаживает противоположности и приводит их к удобоваримому сосуществованию, другой ли это какой-то сверхличностный фактор, - об этом можно только гадать. Во всяком случае осознанные усилия отдельных личностей, какими бы великими они ни были, к таким результатам не приводят. И при историческом курсе четком и целеустремленном жизнь во многих сферах обнаруживает нечто такое, что можно было бы назвать «гениальной неопределенностью». Отсюда тот результат, что поведение англичанина и его практические дела в каждую минуту могут преподнести сюрпризы.

Бросающуюся в глаза противоположность между городской и сельской местностями мы уже замечали. Если вспомнить теперь о том, сколько всего в английской истории было основано на онемении слов, на молчании, то поначалу  удивишься одному историческому феномену. Именно Британия весьма рано основала свой парламент и стала местом рождения европейского парламентаризма. Но парламент связан со словом  “parler” – говорить. Это место, где каждый член данного учреждения совершенно непринужденно берет слово и где сам человек, руководящий прениями, называется спикером, то есть говорящим. Рано проснувшееся в народе  свободное сознание и потребность в свободе создали здесь специальную арену и выпускной клапан для слов. Параллельно этому свобода в употреблении слов привела и к таким явлениям, которые мы могли видеть в Гайд-парке. Столетиями изливался обильный и свободный поток речей, а действия совершались по умолчанию. Чувствуется, что в этом кроются резервы повседневной жизни и истории, которые не выражаются словами. Видимо, попытка понять умом местонахождение этих резервов и истоков будет занятием досужим. Однако один феномен заставляет задуматься.  Когда путешествуешь по стране и видишь множество больших средневековых монастырей, когда посещаешь те или иные знаменитые аббатства, то останавливаешься, будто в вещем сне, и говоришь сам себе: здесь с давних времен тысячи и тысячи людей молились и молчали. Снаружи жизнь раскрывалась, а здесь она становилась внутренней. А кто сумел бы оценить капиталы, заложенные в такой вот процесс, когда жизнь становится внутренней? Не вложено ли больше капиталов, чем их до сих пор выдано, здесь и в местах еще более древних, названных нами местами совершения обрядов? Аббатства пусты и покинуты, в парламенте бьется пульс жизни. Но нет ли между ними и поныне молчаливого исторического диалога?

   Техника повсеместно стала мощным и сокрушительным инструментом нового времени. Именно Великобритания первой и с почти безоговорочной решимостью использовала этот новый революционный фактор. И в цивилизаторской сфере она всегда занимала либеральную позицию, всегда счастливым образом соединяла свои экономические интересы с техническим прогрессом. Таким образом, она рано пришла к некоторым из тех форм жизни, которые стали господствовать в двадцатом веке. Но культурная жизнь не по содержанию, а по своему внешнему облачению сохранила средневековые черты. Эти средневековые консервативные черты мы обнаруживаем в определенных церемониях, в одеяниях, в прическах и тому подобном. Мы встретим их в парламенте, в органах юстиции, в высших школах, и опять же найдем их в больших государственных актах, отмечаемых с уникальной торжественностью, как, например, в случае с актом коронации нового главы государства. И опять же у нас может появиться вопрос: что, собственно, делают тут эти парики, эти мантии, все эти старые символы рядом с дымящимися трубами, гигантскими линиями высокого напряжения, рядом с атомными реакторами и их невероятной силой? После некоторого раздумья приходит мысль: может быть, здесь действует что-то схожее с тем чувством истории, с потребностью в памяти и с силой самой памяти, которые удерживают прежнее написание слов, хотя их звуковое развитие давно уже ушло вперед. А может быть, старые формы ведут еще и к тому, что не все дыхание расходуется в бешеном прогрессе времени, что немного дыхания все же остается. И в этом-то попридержанном дыхании, в этой сдержанности может появиться и такое сознание, которое даст человеку пусть небольшую, но все же заметную дистанцию по отношению к наметившемуся наивному технократизму двадцатого века.

   В истории социального вопроса, каким он предстал на британской территории, заметно и еще одно противоречие. Немаловажная часть социальной теории появилась как раз под впечатлением от тех экономических и общественных отношений, которые наблюдались в островном королевстве. Вышеупомянутый консерватизм с одной стороны, а с дугой столь рано и столь сильно проявившее себя индивидуалистическое сознание, кажется, привели к тому, что социальная структура страны оказалась едва затронутой, в то время как в других местах соответственно ориентированные теории вызвали изменения и перевороты. Однако совершенно отдельно от всевозможных теорий в этой стране все время как бы вспыхивали своеобразные импульсы социальной активности, понимания общинных вопросов на сугубо моральной основе. Речь шла о том, чтобы планомерно завоевывать пространство для построения достойной человека совместной жизни, чтобы наряду с воинственным духом использовать еще и дух Меркурия. Можно было бы говорить о викингах человеческой  любви. Содержащиеся в самих этих фразах противоречия прямо указывают на то, что речь идет об иррациональном, о том, что можно рассматривать с художественной точки зрения, не пытаясь его сразу же толковать.

   Видимо, с точки зрения законов человеческой природы легче понять тот факт, что пуританизм с его требованием ограничений в наслаждениях жизнью, с его требованием аскетизма не мог остаться без мощного противовеса. Ему, конечно, удалось отнять цвета у воскресенья и спрятать под серой субботней рясой то солнечное, что свойственно воскресенью – Sonntag – «солнечному дню» – по одному уже его названию (в немецком языке – В.С.). Даже во второй половине двадцатого века иностранец, проезжая по Англии и по Шотландии, чувствует кое-что от этого удавшегося покушения на радости праздника. Но он сильно ошибется, если из-за серости многих воскресных дней станет делать абсолютные выводы. Пусть от многих воскресений и веет старостью, но есть достаточно праздников, в которых подавляемые дионические силы прорываются, и детская первозданная радость является беспрепятственно. При том, конечно, условии, что подобные празднества не подавляются с другой стороны, - той показной и псевдо-радостью, что производится и потребляется в больших количествах в век наивного техницизма.

   Эта вопреки всякому пуританизму неудержимая склонность к празднованию соприкасается и с еще одной потребностью, глубоко сидящей в английской душе, - со здоровой потребностью в юморе. На первый взгляд, юмор тоже представляет собой антитезу к английской жизни. Ведь здесь явно выражена склонность без обиняков и без длинных слов, возможно более деловито и конкретно подойти к любой ситуации, действовать целенаправленно, извлекать пользу. Физическое должно повсюду иметь права физического, суть вещей следует понимать так же хорошо, как и сущность тех лиц, которые ими пользуются. Все это происходит без эмоций и без излишнего темперамента. Это происходит флегматично и даже с некоторым налетом небрежности. Но неписаный закон жизни в том, что англичанин хочет властвовать над миром вещей, никогда не отдаваясь им сам. Как раз в этом-то пункте юмор от ситуации к ситуации вступает в свои права при всей деловитости и при всей трезвости фактической логики. В душевном выдохе он вновь поднимает нас над тем самым физическим, в которое мы только что погрузились при вдохе.

   В небольшом круге избранных, относившихся в первой половине девятнадцатого века к романтической школе в Германии, существовало такое суверенное отношение к своему собственному произведению, которое называлось «романтической иронией». О ней уже шла речь. В толще английской народной жизни можно говорить об иронии реалистической, если угодно, о развенчивающем юморе. Мы специально не говорим «сухой» юмор. Ведь сухой он в тех андерстейтментах, о которых мы упоминали. В целом же он чрезвычайно теплый и живой. Когда с ним сталкиваешься, то опять же представляется все та же картина. Мы видим людей, удобно протянувших ноги к камину, но голова у них вне этой сферы, она остается холодной и сосредоточенной.

   Наряду с такой разновидностью юмора есть, конечно, и еще одна, которая питается тонким  чувством комического в самых различных ситуациях. Тут проявляется совершенно детская радость, и начинается такой смех, какого поначалу и не ожидаешь от столь сдержанного по самой своей сути англичанина. И как раз такой свободный смех, подчас извергающийся каскадами, характеризует английский юмор со стороны внутренней. В его основе его что-то добродушное, даже что-то сострадательное: людей и вещи, над которыми смеются, как бы слегка поглаживают.

   Наконец, бросается в глаза и еще одна антитеза, глубоко проникающая в быт. Англичанин человек зрелых суждений. От прошлого он во всем получил практический опыт, на который может опереться, и он, планируя, охватывает большие отрезки будущего. Однако каким-то загадочным образом он еще и человек данной минуты. И в такие минуты он, само собой разумеется, действует не на основе раздумий и в столь же малой степени на основе эмоций или простой импульсивности. Здесь появляется какая-то интуитивная сила, своего рода практическое ясновидение того, что необходимо.

   Каждая из пар этих продуктивных противоречий заслуживала бы описания в отдельной главе. Но, с одной стороны, много отличного материала по этой тематике уже существует, а с другой стороны, рамки этой работы пришлось бы расширять, если предпринимать свои попытки обширных описаний. К тому же редкая по своему богатству литература и разнообразное искусство уже вобрали в себя и уже истолковали все это лучше всяких теоретических рассуждений.

   Вышеупомянутую столь богатую литературу нам придется, скрепя сердце, осветить лишь слегка. Нам бы еще очень хотелось поговорить об  одном особенно популярном писателе, который из своей британской родины оказал воздействие на весь мир и многое сделал для  популяризации сущности всего британского и самих британцев. Тем более, что именно этот человек описал многое из тех живых и противоречивых особенностей, о которых только что говорилось. Это живший с 1812 по 1870г.г. Чарльз Диккенс. В его биографии, показывающей восхождение от бедности и горькой нужды к блестящей писательской славе и всевозможному благополучию, есть эпизод, который особенно запоминается. В нем мы видим писателя во время поездки по Италии при посещении местности Умбрии. Увлеченно и благоговейно стоит  он в Ассизи  перед местом, где работал Франциск, - человек, которого называли гением сердца. Многое уже увидел в Италии и многим восхитился Диккенс с его чувствами, открытыми всему великому, исследующими все до мелочей, но ничто не произвело на него впечатления более неизгладимого, нежели этот маленький город, столь оживленный во всей его простоте, собственный итальянский Бетлегем. Здесь он мог почувствовать то, что в другой связи было сказано Гете в его «Ифигении»: «Место, на которое ступал хороший человек, священно». Наверняка вспомнил Диккенс и о том, что сын богатого купца Франциск добровольно стал просить подаяние и присоединился к бедным, нищим, изгнанным, что даже свирепого волка он приручил и изменил, заговорив с ним как с братом. И Диккенс, видимо, почувствовал, насколько глубоко обязывает и как бы зовет символика этой легенды. Не совсем ясно, услышал ли он уже тогда о традиции христианского праздника, которую ввел Франциск в Ассизи и которая отсюда распространилась по всему миру. Франциск в более поздние годы его жизни совершил короткое паломничество на Святую Землю и посетил Бетлегем. Под впечатлением от увиденной им обители бедности набожный паломник соорудил в Ассизи в один из рождественских праздников первые в Европе Христовы ясли. И таким образом импульс из Бетлегема, свет и тепло рождества навсегда соединились с Ассизи. Все это продолжало витать там в воздухе наряду с сердечной человечностью, обращенной к бедным, к нищим и даже к «волкам».

    Произошла ли эта встреча с Ассизи уже в 1842 году или же только в году 1845, во время более продолжительного пребывания писателя в Италии, он все равно был внутренне связан с этим городом в своем творчестве. Он, конечно, уже написал к этому времени свой «Пиквикский клуб» – одно из классических творений английского юмора, а также «Оливера Твиста». «Давид Копперфильд» тогда еще не родился. Однако в 1843 году появилась его «Рождественская песнь в прозе» – не только одна из прекраснейших рождественских историй у самого писателя, но и наверняка одна из самых лучших в мировой литературе. Оглядываясь ли назад или пророчески заглядывая вперед, но в ней писатель воссоздал проникновенную атмосферу Ассизи, гениальную социальную атмосферу чистой человечности в рождественскую ночь.
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments