vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Дания. Крестьяне и философы. Христос в царстве мифов (начало)

(источник)

Великий учитель датского народа Северин Грундтвиг похож на человека, которому пришлось с познающей душой идти сквозь столетия и который лишь изредка позволял себе отдохнуть во сне. Его душа чувствуется в погружении в святыни и в великую суровую природу древнего севера, он видится идущим сквозь исторический мир Святой земли от свежих рощ времен патриархов до пламенного уединения пророков с Богом. И, наконец, мы видим его с призванием пробуждать и быть апостолом в мире, который давно уже казался проснувшимся и полным осознания своей христианской культуры.

«Герои прежних времен, - говорит один из его биографов, - были для него явлениями жизни, были вопреки смерти современниками». С раннего детства он слышит то, что сокрыто за каждым ныне оформившимся словом в качестве животворящей силы. Свои еще детские ощущения он впоследствии выразил в таких словах: «Там, где не бывало дождя сверху, всегда было подземное течение, дававшее влагу корням». В общеупотребимых словах он такого подводного течения он не чувствует, если они достигают его уха приглушенными, пустыми и безынтересными. Но он прислушивается к сучковатым, исходящим от народных корней оборотам речи старой покалеченной служанки Малене или матери, когда она рассказывает что-нибудь из древних саг. Уже в возрасте восьми лет он оставляет в стороне еду, наткнувшись на слово Лютера, воодушевившее его силой и энергией: «Если даже в Вормсе столько же чертей, сколько черепиц на крышах, я все равно хочу туда».

Заключительные школьные годы Грундтвига, казалось, не сдержали того, что обещало раннее детство этого высокоодаренного человека. Они проходили в общем и целом бесцветно и безрадостно. Такими же бесцветными и безрадостными были и его студенческие годы, и первый период его деятельности как теолога. В той разновидности религиозного познания головой, с которой он встречался много лет и с которой хотел бы сработаться, молодой Грундтвиг явно не мог найти ничего, что отвечало бы его истинной натуре. Его собственная индивидуальность не была по-настоящему заинтересована, и вообще не были затронуты те струны души, которые впоследствии казались ему самыми важными и самыми ценными. Оболочкой, наружными слоями своего естества он сросся с определенными навыками и умениями, которые иногда даже наполняли его известным тщеславием. Когда он дорос до двадцатилетнего возраста, его собственная жизнь, казалось, еще и не начиналась.

Многое, что дремало в нем, пробудилось от сильного душевного потрясения в результате безнадежной любви. Однако духовную тональность, которую он ждал всю первую треть своей жизни, задал ему мир, открывшийся ему в результате встречи с его кузеном Генриком Стеффенсом. Стеффенс был представителем на севере сразу двух значимых направлений того времени: живой идеалистической философии Фихте и Шеллинга и чистой наблюдательности Гете, одновременно и научной, и художественной. Как личность творческая, Стеффенс не был просто посредником. Он сам пробивался к новым знаниям, особенно в сфере естественных наук.

В душу Грундтвига с невиданной силой вошла мысль Шеллинга, переданная ему Стеффенсом: о том, что вся мировая история является драмой с центральной фигурой Христа. С этой мыслью зазвучал аккорд, постепенно нараставший и определивший всю жизнь Грундвига. В лекциях, изданных им под заголовком «Воспоминания одного человека», великий народный воспитатель рассказывает о своих первых встречах со Стеффенсом:

«И потому позвольте мне спокойно и просто рассказать о том, какое воздействие оказал на меня Стеффенс, а также напомнить Вам то, что кажется давно уже позабытым: он оказал воздействие не только на меня, но в еще большей степени и на Адама Эленшлегера, а также явно и на большинство людей, которые с тех пор считались носителями духовности в Дании. Так что если где-то в нас живет дух, то он поселился в нас благодаря живительному слову, исходившему из его уст, обладавших неведомой способностью молнией поражать людей, умевших слышать…
.
Теперь ему было двадцать восемь лет, он поддерживал тесную связь с философом Шеллингом, с писателями Тиком, Новалисом и братьями Шлегелями, - короче говоря, со всеми руководителями новой немецкой школы, образовавшейся еще в последние годы восемнадцатого века и известной у нас лишь немногим. Основываясь на слухах, ее ругали как полную противоположность всей поэзии, истории, физики, философии, теологии, искусства и науки столетия, к тому же противоположность совсем уж немощную со стороны этих сумасшедших, - короче говоря, ругали как «немецкую революцию» в среде ученых, еще более отвратительную, нежели была французская революция в обществе….»

Грундтвиг совершенно открыто признает, что многое еще не мог воспринимать, когда он впервые услышал Стеффенса. Слишком резкой была противоположность между «потрясавшей небо» манерой Стеффенса» и большинством здравых и скучных университетских лекций, чтобы сразу же эту противоположность преодолеть. Да и в стиле Стеффенса, напичканном немецкими словами, что-то не нравилось душе Грундтвига, который с детства был так глубоко связан с родным датским языком. И все же исходившая от Стеффенса чистая духовная сила была слишком велика, чтобы ей можно было не поддаться за длительный период времени. И Грундтвиг в конце концов охотно склонился перед ней, когда вступил в более близкие отношения со Стеффенсом, принадлежавшим к кругу его родственников. В ходе непринужденного личного человеческого общения и обмена мнениями исходивший от Стеффенса духовный блеск не уменьшался, но становился более теплым, более настоящим.

И Грундтвиг в своей лекции, двадцать пятой по счету, продолжает:

«… его речи, тональность его разговора, исходивший из него огонь тотчас захватили меня. Я чувствовал, что и в мире слов существует огромная разница между огнем и водой, что воодушевленное слово, пусть даже непонятое или же неприемлемое по смыслу, пока оно звучит, подобно царствующему монарху среди врагов!

Сам того не зная, я тем самым приобрел живое представление о духовности и благоговение перед нею как перед чудодейственной силой слова! И она настойчиво вселила в меня убеждение в том, что в сфере невидимого есть действительность более высокого уровня, чем мы можем это уловить и почувствовать, осмыслить и понять. Прошли годы, прежде чем это оказало заметное влияние на мои взгляды на жизнь и на науку. Тем не менее то было мое первое впечатление от живого слова о невидимом, о происходящем от него почитании духа, и таким образом это был первый серьезный шаг из восемнадцатого в девятнадцатый век в духовном мире.»

Описание того, как наступившее у Грундтвига пробуждение сказалось на его писательской деятельности и на его теологических взглядах, далеко выходит за рамки нашей работы. Нас интересует мостик от этого исходного пункта до столь характерной деятельности, как открытие Грундтвигом датских народных высших школ. И тут мы можем увидеть, как ощущение жизненности иррациональных начал, пришедшее к нему благодаря Стеффенсу, решительно направляло его к мифологии. С ней он был связан с детства, но в основном чувствами. Теперь у него было ясное представление и возможность оценить богатство и обилие древних истоков у собственного народа и у большинства человечества, а это подтверждало чувства и придавало им завершенность. Можно сказать, что Грундтвиг, подобно Эленшлегеру, пережил свое собственное потрясение из-за своих собственных «золотых рогов». Он видел, что более поздние эпохи истории его народа оплодотворялись тем, что в зародыше имелось в эпоху иррационализма. Видел он и то, что из многообещавших начал привилось и выросло далеко не все, что могло бы привиться и вырасти. Было ли это проклятием, наложенным на эпигонов, на родившихся слишком поздно, как то описывал Эленшлегер? Может быть, и так, но должно было быть не только так. Вопрос оставался открытым. Грундтвиг ни в коем случае не хотел просто смириться с проклятием. Загоревшееся в нем пламя требовало энергичной постановки вопроса: что мы можем, даже что должны сделать? Должны ли те истоки навсегда исчезнуть, или же в сегодняшнем дне, прямо вот здесь найдется место, чтобы их воспринимать?

Оглядываясь вокруг в своем времени, он слишком ясно видел, что отмеченные прежде всего интеллектуализмом верхние слои культуры не восприимчивы к новому потоку, исходившему из глубин. Их облик был сформирован книгами, и вообще казался законченной книгой или по меньшей мере уже написанной важной главой в книге: устремленной только на себя, понятной самой в себе, но не жизненной. Грундтвигу было хорошо понятно, что была бы в состоянии сделать душа-разум, это ценное достояние, это важнейшее наследие его народа, если бы она могла проявляться в своем чистом виде, проявляться как бы классически. Однако Грундтвиг осознавал, что у каждой культуры, основанной на душе-разуме, есть свое душевное ответвление. Именно к нему и следовало обращаться с живым словом. Должно было быть что-то такое, что, будучи взято и разбужено в сегодняшней жизни, могло привести и к возрождению истоков прошлого.

И перед его внутренним взором стало все яснее и отчетливее проясняться, что речь может идти только о крестьянстве. Но появлялись и сомнения: о том ли, в самом деле, крестьянине, которого он видел, о датском крестьянстве его времени?

Крестьяне тоже, - говорил сам себе Грундтвиг, - не избежали нивелирующего воздействия эпохи. Они еще не запряглись в повозку интеллектуализма, но им грозит опасность закостенения и обуржуазивания. Если хочешь решительно поднять вверх крестьянина или крестьянку, то это нужно делать в том возрасте, когда они еще восприимчивы. То есть по возможности в раннем детстве, в первые школьные годы или в школьные годы вообще? Такой должна была быть последовательность мыслей.

Последовательность эта было столь очевидной, что, конечно же, всплыла и в глубоких раздумьях Грундтвига. Но она не надолго задержалась в его умозаключениях. Он был все же слишком реалистом, чтобы не видеть, что не сможет оказать решающего влияния на воспитание молодых людей в тогдашних условиях в Дании. Преподавание и воспитание в любом возрасте были уже отданы на откуп. В этой сфере господствовали авторитарные силы, совершенно не одобрявшие новых, совсем уж индивидуальных инициатив. Нет, подраставшее крестьянское население следовало охватывать в том возрасте, который еще никто не рассматривал как свою вотчину. И Грундтвигу становилось все яснее, что это годы перед гражданским совершеннолетием, годы накануне двадцать первого года жизни, то есть время, в которое, собственно, и рождается личность человека.

А одно убеждение разгоралось в Грундтвиге все более ярким пламенем: вырастать должны были именно личности, и именно и в первую очередь из среды крестьянства. Лишь небольшой горстке людей среди целого народа, - рассуждал он далее, - дается возможность посещать высшие школы, поступать в университеты и получать всеобщее образование, дающее и возможность для развития личности. При этом казалось очевидным, что господствовавший интеллектуализм способствовал тому, чтобы наряду со знаниями в мире появлялось и все меньше широты души. Мысль поставить эксперимент в другом направлении зажгла Грундтвига. Что будет, если дать свободный шанс на образование молодым людям, еще не обремененным интеллектуально?

Грундтвигу было ясно и то, как и что преподавать. Предметы вроде знания своей страны, истории, родного языка следовало доносить до молодежи живым словом учителя. Само собой разумелось и то, что происходить это должно было не во времена пахоты и уборки урожая, а в свободное время, которое можно было вырвать, не мешая годовому циклу работ на крестьянском дворе. Тогда, - говорил Грундтвиг, - эксперимент уже можно ставить. И тогда будет видно, на что способно в сравнении с рационализмом воспитание, построенное на иррациональных данностях жизни.

И как только мысль об иррациональном зазвучала в нем, перед ним вновь встала проблема мифологии. По всей видимости, теперь уже нашлись люди, которым он мог эту мысль донести с обоснованными надеждами. Но тут появлялось совершенно новое сомнение, переворачивавшее все: будет ли вообще что-то хорошее, соответствующее времени от донесения до народа той мифологии, которая дошла до нас в преданиях? В часы, когда его глодало это сомнение, Грундтвиг вновь вспомнил идею Шеллинга, переданную ему Стеффенсом: всемирная история есть драма с центральной действующей фигурой Христа. Оживляя в себе эту мысль все более и более, он должен был сказать: в эпоху после мифов не только что-то утрачено, но и что-то обретено, завоевано. Как уже сказано, он не мог полностью согласиться с меланхолическим, смиряющимся окончанием «Золотых рогов» Эленшлегера. Однако столь же мало хотелось ему останавливаться и на меланхолическом настрое весьма впечатляющей элегии Шиллера «Боги Греции». Как известно, Шиллер в этом стихотворении печалится по поводу того, что ушла яркая живость природы и даже всей человеческой жизни, что эстетически совершенный мир должен был уступить эпохе моральных обязательств и интеллектуальной расчетливости, когда явилось христианство и основало новое время. В конце стихотворения он с болью и горечью восклицает:
                     Все цветы красивые опали
                      Стон ужасный с Севера звучит;
                      К одному лишь почести попали
                      Мир богов уходит и молчит…  (72)
Следует предположить, что Грундтвиг знал это стихотворение Шиллера. Однако было ли оно ему известно или нет, но с высказанной в нем идеей при всей ее поэтической красоте он согласиться не мог по двум причинам. При спокойном рассмотрении он не мог считать, что христианство вместо красочного и богатого мира принесло только мир серый и во многом опустевший. Богатство красок, множество возможностей для внутреннего изменения виделись Грундтвигу и в силах индивидуального самоопределения, в зародышах личной свободы, пришедших вместе с христианством. Никогда и нигде он без оговорок не принял бы и слов «Стон ужасный с Севера звучит». Какого Севера? – спросил бы он сразу же.

Была, конечно, та более «северная» по сравнению с Грецией Европа, средневековую узость которой имел в виду и Гете, говоря в «Фаусте» о туманном возрасте. Но в самом по себе севере не было ничего от той ужасной печали, от которой опадали бы цветы. В нем был свой блеск, свои сокровища, еще не зарытые в землю. Можно вспомнить о словах Эленшлегера из «Золотых рогов».

                     Вы, старые, древние
                      ушедшие дни,
                      дни, когда Север сиял,
                      когда небо было на земле…

И на севере были свои цветы, которые не могли опасть, потому что они еще даже не расцветали.

У Грундтвига, видимо, не столько в ходе спокойных раздумий, сколько в результате интуитивного горячего желания зародилась идея не противопоставлять северную мифологию христианству, а объединить их. Но речь шла не о том, чтобы перенести в новое время древнегерманские представления о богах, а о том, чтобы связать мистическую субстанцию северной мифологии с нравственными ценностями христианства. Христос должен был войти в божественную рощу как завершающая фигура мистерии.

Примечания переводчика: 72. Любителям поэзии Ф.Шиллера в России может быть более известен поэтический перевод М.Лозинского:
Да, ушли, и все, что вдохновенно,
                     Что прекрасно, унесли с собой, -
                      Все цветы, всю полноту вселенной, -
                      Нам оставив только звук пустой….
(Ф.Шиллер. Лирика. М., 1964.)

Необходимость представленного в книге нового перевода вызвана, как и в предыдущих случаях, логикой рассуждений Герберта Хаана, которая основывается непосредственно на тексте самого подлинника.

Метки: Дания, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments