vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Дания. В тени страхов вспыхивает свет (окончание)

(источник)

В «Виновен – Не виновен» тот сам в безличной и оттого еще более захватывающей форме описывает это отношение:

«Жили были однажды отец и сын. Сын был еще и зеркалом, в котором отец видел самого себя. А для сына отец тоже был зеркалом, в котором он видел самого себя таким, каким он станет со временем. Но в таком смысле они друг на друга смотрели редко, потому что в повседневном общении между ними преобладали бодрость и непринужденность живых бесед. Только изредка случалось так, что отец умолкал, останавливался перед сыном и с оттенком печали на лице говорил: бедное дитя, ты же гибнешь от тихого отчаяния. Но как бы правильно это ни было, ни слова не говорилось обоими о том, как это понимать. И отец считал себя виновным в печали, охватившей сына. А сын полагал, что он виноват в том, что отец печалится. Но об этом оба никогда не говорили между собой ни слова.»

Серен Кьеркегор был с детства исключительно активен в умственной деятельности. Отец, воздействовавший на самые глубины его души, точно так же прямо или опосредованно формировал и образ его мыслей. Благодаря замечательному методу он вначале подтолкнул эти мысли к развитию свободному и игривому. Это происходило, когда он с сыном «гулял по Копенгагену» в пределах квартиры. Это следует понимать так, что оба оставались в комнате и, расхаживая по ней, по возможности точно, до мелочей рисовали своей фантазией разные кварталы города, его важнейшие здания, улицы, парки и не в последнюю очередь гавань.

Такое упражнение во внутренней наглядности, придуманное, очевидно, в результате природной педагогической одаренности, снабдило представления сына бесценной силой воображения. Но не менее сильное воздействие на юного Серена отец оказывал еще и опосредованно, давая ему слушать всевозможные дискуссии на тонкие темы, которые происходили в доме Кьеркегоров. Здесь мысли филигранно отделывались и оттачивались. Серен впоследствии удовлетворенно рассказывал, какой было для него школой «услышать милые и разнообразные маленькие секреты сослагательного наклонения». «Учение о повествовательном и сослагательном наклонениях, - говорит он далее, - в принципе охватывает эстетические понятия высшего уровня и доставляет едва ли не самое большое наслаждение, потому что граничит с самым высоким - с наслаждением от музыки».

В этом высказывании мы словно в ореховой скорлупке находим все культурные ценности датской души-разума, которым суждено было быть представленными самим Кьеркегором: ясность, мелькающие тут и там нюансы и в то же время душевность и серьезное отношение к иррациональному началу, проявляющему себя в музыке.

Но какими бы богатыми и разносторонними ни были способности и образованность Серена Кьеркегора, а наложенный на него в раннем возрасте духовный крест перенес в сферу сомнений даже самые прекрасные события его жизни.

Иоганн Голенберг не без оснований видит в гамлетовской натуре Кьеркегора типично датское явление. Но перед лицом этой трагической жизни можно вспомнить и о словах Гельдерлинга из песни судьбы Гипериона:

         дано нам, однако,
          без отдыха быть…

Непостижимая на первый взгляд сила заставляет Кьеркегора разорвать одну из прекраснейших связей, известных биографической литературе девятнадцатого века, - его помолвку с Региной Ольсен. Если попытаться как-то понять этот поступок, граничащий со специальным нанесением себе душевного увечья, то его причины можно увидеть в неслыханно жесткой оппозиции кьеркегоровской духовности движениям его же души, как только они хоть в какой-то степени наивно проявляют себя. Перезревшие мысли разлагают нарастающее чувство и определяют как греховное то, что могло бы быть невинным в жизни. Кьеркегор, конечно, не всегда, но в определенные моменты смотрел на собственную душу глазами тех экспериментаторов девятнадцатого и двадцатого веков, которые занимались вивисекцией и проводили эксперименты над людьми и над собой. Не в последнюю очередь о таком буравящем и разрезающем самонаблюдении свидетельствует «Дневник совратителя» – книга, заголовок которой сбивает с толку и вводит в заблуждение. Если Грундтвиг, как мы видели, пришел ко многим социально-педагогическим идеям прежде Льва Толстого, то Кьеркегор приближается к великому русскому с его «Крейцеровой сонатой» в безоговорочном, даже жутком самоанализе души, который можно было бы назвать самобичеванием.

Однако не только анализ подобного рода привел его к столь болезненному для него самого разрыву с Региной Ольсен. Когда все его естество захотело реализоваться в настоящей любви, перед ним внезапно появляется воспоминание о совершенном в юности, а может быть, и никогда не совершенном, грехе. Одно единственное призрачное погружение в ночную жизнь большого города в состоянии опьянения и как бы во сне, один единственный глоток из греховной чаши. Он уже и не знает, было ли это взаправду, или же только приснилось. Может быть, он когда-то слышал рассказ о чем-то подобном. Но достаточно того, что это могло быть. Сомнение вкупе с совестливым страхом начинают глодать ему душу. Он все больше погружается в пучину и начинает доказывать себе, что не достоин правды и надежности настоящей любви из-за этого всего лишь возможного юношеского греха.

Но тут опять же начинаются сомнения, и преследуют его всю длинную бессонную ночь: а настоящая ли это любовь. Так, в «Виновен – Не виновен» он пишет: «Теперь я хочу спать. Наверно, любящему противопоказано не спать из-за беспокойства от любви. Может быть, у меня будет бессонница, потому что я не знаю, люблю или нет».

Сомнения в том и в сем заодно с непонятным страхом и угрызениями совести взывают не только к душевной активности, но и к духовным проблемам прошедших времен. Это напоминает душевные сражения Мартина Лютера, а может быть, и потрясающие внутренние конфликты у богоискателей средневековья. Так Серен Кьеркегор и пребывает в состоянии объективного исторического сомнения: с одной стороны, впереди Толстого уже в двадцатом веке и еще далее, с другой стороны, связанный с прошлым до самого Лютера.

К теневым свойствам, перешедшим к нему от отцовской судьбы, добавились и еще два: страдание по поводу якобы не прощенного греха молодости и продолжавшаяся и нараставшая боль в связи с пожертвованной любовью.

Как перед лицом подобных теней могло появиться творчество такое светлое, - это загадка жизни Кьеркегора.

Натура вроде Кьеркегора никогда не могла оказаться среди тех людей, которые относятся к течению жизни с известной осмотрительностью и имеют достаточно времени, чтобы регистрировать события жизни или даже приводить их в систему. Он ни минуты не был эпическим, и был далек от лирики. То, что в нем отражалось, не очень-то переходило в форму тонких колебаний и прочувствованных настроений. Оно вызывало драматические потрясения. Человек, который, как сказано, мог подолгу стоять и болтать на улице, внутренне жил так, будто у него «не было времени». Он чувствовал себя висящим над пропастью и искал озарений, приходящих подобно молнии.

Отсюда его внутренняя почти что страстная антипатия к любой чудесной философской систематике. От воздвигаемых ею стен ему слишком несло известью. Лучшие идеи к нему приходят, когда он наедине беседует с божеством или когда в стремлении к познанию он встречается с людьми.

В произведении, где весь Кьеркегор в малом, в захватывающей книге «Страх» мы участвуем в борьбе Якоба по утрам, в духовной борьбе на заре нового времени, как ее понимает современный человек. Страх с еще двумя неприятными компаньонами, о которых еще пойдет речь в другой главе этой работы, является постоянным спутником выросших сил разума. Показательно, что именно представителю гамлетовского народа удалось классически описать его во всем его ужасе и в то же время во всей его грандиозной перспективе. И сам Кьеркегор поначалу опускается перед ним на колени. Но потом он ухватывает этот страх и воплощает в мысли, в простые и возвышенные вопросы. Он проходит крещение огнем в самоуничижении, но в этом самоуничижении живет и сила индивидуальности, у которой достаточно мужества беседовать с Богом.

И не только вызывающего благоговейный трепет Бога из Ветхого Завета встречает он в уединении и одиночестве.

На этой почве и Христос предстает перед ним в новом свете. Так, в другой взаимосвязи он однажды утверждает: «Власть христианства над людьми настолько сильна, что каждый человек попросту говоря Христос, если он становится вечно ответственным за единичное бытие».

Найденный Кьеркегором подход к единичному, к отдельному превращает его в увлеченного интерпретатора власти мгновения. Оно для него не мельчайшая и едва измеримая единица времени, а молния из вечности, обрушивающая свод времен. В тиши раздумий он смотрит на мгновение подобно Фаусту, и это внезапно приводит его к согласию с глубоким, но мало кем понятым изречением Гете: «В мгновении действует Бог»

Индивидуальные переживания Кьеркегора выходят далеко за рамки его эпохи. Он догадывался, что «эмпирическое Я», поначалу принимаемое нами за центр нашего сознания, является всего лишь тенью высших «я», отражением в нас «идеального высшего человека», которого «следует довести до рождения», как сказал Шиллер. Исходя из этой глубокой мысли, Кьеркегор волновался не столько из-за личности. Для него самым большим опытом стала энтелехия человека, проходящего врата рождения и смерти. Он не мог ее описать, но он ее чувствовал. Отсюда и то явление, на которое столь содержательно указал Голенберг: Кьеркегор издает свои сочинения вначале под постоянно меняющимся именем, относящемся к отдельно взятой ситуации, он действует как актер, выступающий то под одной маской, то под другой. Здесь проявляется не только боязнь осуждения и критики со стороны современников. Это была духовная игра. Для его энтелехии имя «Кьеркегор» было как бы случайно доставшейся маской. Он наслаждался суверенным правом надеть и какую-нибудь еще, сознательно выбранную им маску.

Он мог считать, что таким приемом легче использовать «жизненные диалоги», те встречи с людьми, к которым он стремился тем более, чем глубже становилось его одиночество. Можно ли удивляться в этой связи, что свои значимые идеи он высказывал то в монологах, то в диалогах? В монологах потому, что и лично его рассуждения не просто остроумные эссе, какими их, пожалуй, сочтут в мировой философской литературе, а мысли со сцены, на которой разыгрывается драма. Мы хорошо чувствуем, что тут Бог, а там человек могут в любое мгновение вмешаться и прояснить, что же разыгрывается на самом деле.

К наиболее завершенным произведениям Кьеркегора относятся его сочинения, написанные в форме внешнего разговора. Достаточно вспомнить хотя бы о такой вещи, как «Ин вино веритас» в «Этапах жизненного пути» – “Stadier paa Livets Vej”.

В мировой литературе ничто более не соответствует столь гениально платоновским диалогам, как эти речи и возражения, последовательно излагаемые и отмеченные душевными вспышками. И все же различия с диалогами Платона существенны и важны. Прежде всего, нет того Сократа, который благодаря своему превосходству, своей мудрости, интеллектуальному смирению и тонкой иронии начинает осторожно и играючи, чтобы усилиями всех присутствующих привести к рождению то существенное, что он мог бы сказать и с самого начала. В этих датских духовных диалогах Сократом является сам Кьеркегор. Его собственное «я» во множестве вариантов его естества сидит тут за столом. Беседа идет по кругу, и истина, а чаще всего, пожалуй, созревший вопрос об истине замыкается в круге.

И все же этим диалогам присущ непередаваемый словами тонкий аромат, как будто во сне тихо звучит музыка. Вспоминаются стихи К.Ф.Мейера:

                     Когда друзья Сократа пили,
                      Главы к подушкам приклонив,
                      Там стройных две флейтистки были
                      Да отрок в памяти все жив.

                      Из чаш допили мы остатки,
                      Уста уставшие молчали,
                      И песни были наши кратки, -
                      О смерти флейты нам кричали.

В диалогах, как и во всем написанном Кьеркегором, можно обнаружить не только родство с греческой мифологией, но и созвучие с самобытным французским гением. Та же грация духа, то же созвучие рационального и иррационального. Кьеркегор, будучи одним из лучших умов своего времени, не любил человека, расколотого и искалеченного умом. Он любил человека всего, и потому утверждал в человеческой природе и иррациональное начало. Понятно, почему он ставит эпиграфом к своему «Или – Или» стихи Янга:

         Что, Разум лишь один крещен?
          А Страсти все в язычестве остались?

           Er da Fornuften alene dobt,
          Ere Lidenskaberne Hedninger?

Утверждение иррационального звучит всегда, когда Кьеркегор играет на превосходном инструменте своего разума. И с каким достоинством это происходит! Употребляются не только тонкости повествовательного и сослагательного наклонений, к которым он с восторгом прислушивался еще мальчиком. В его произведениях воплощено все, что вообще может дать язык по части нюансов, красок и теней. Настоящее чудо, что именно здесь датский язык, будучи филигранно отшлифован в своих понятиях, в то же время более всего расцветает и в своей чувственной сфере.

Как бы ни отличался Кьеркегор по своей сути и по своему творчеству от Г.К.Андерсена, но он все же ближе к духовной сфере великого сказочника, чем можно подумать. Вспоминается о том, что народные сказания во всей Европе как бы связывают между собой все моря и океаны незримыми потоками. Не такие ли незримые течения неожиданно связывают одну великую личность с другой? Разве не один у них воздух, как у всех нас одна земля, разве не один им даден гений народа и гений языка?

В одной из бесед Гете использовал такой образ: с возрастом мы размениваем медную мелочь наших мыслей и нашего опыта на серебро и золото. Серену Кьеркегору не довелось дойти до зримой старости, как его великому соотечественнику Грундтвигу, но созревавшие в нем мысли быстро прошли все возрастные стадии. И среди его многочисленных писаний и сочинений мы обнаруживаем одно, являющееся как бы золотом, выменянным на медную монету. Поистине золотые мысли и золотой язык встречаем мы в некоторых из его «Проповедей». Возьмем, например, его необыкновенно прекрасные и живые рассуждения к Матвею 6, стихам 24-34 о лилиях на поле и птицах на небе. “Hvad vi loere af Lilierne paa Marken og af Himmelens Fugle”, - так Кьеркегор описывает свое видение. Высота духа, ныряющая в душевное смирение, оформляет здесь каждую мысль и формирует язык, приближающийся богатством простоты к толкуемому им Евангелию. Могущественный мир разума полностью отдается здесь тому, чтобы стать зеркалом Всевышнего, и является одним из лучших воплощений той amor Dei intellectualis, о которой говорил голландец Барух Спиноза в его «Этике».

И всюду, обращаясь к духовности отдельных наций, мы видим «нити туда и оттуда», и перед нами предстает дух Европы, указывающий на органическое целое.

У самого Кьеркегора всегда было чувство, что он слишком рано родился. Чувствуя себя не понятым и ложно истолкованным даже в нравственной сфере, он говорил, что лишь через сотню лет поймут, чего он хотел. Он не оставил, подобно Грундтвигу, учреждений, которые бы зримо показали миру его стремления. Но раздумья и мысли его как одинокого искателя, исходившие от гения его народа и от уединенных бесед с духом грядущего времени, становились все более жизненными, и они услышаны, невзирая ни на какие учреждения.

Как он пишет в своем тонком исследовании «О понятии иронии», он хочет указать на то «блаженство, в котором субъект не спит, но властвует над собой с беспредельной ясностью, абсолютно прозрачен для самого себя» - den sande Salighet, hvor Subjektet ikke drommer, men i uendelig Klarhed ejer sig selv, er sig selv absolut gjennemsigtig!”

Метки: Дания, Европа, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments