vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Норвегия. И в двадцатом веке народ в поисках языка

(источник)

Скандинавия раскрывает себя с новой стороны даже в вопросе об узаконенном норвежском языке, языке большинства писателей девятнадцатого века, языке городов, школ и высших школ, каким он начал использоваться в момент пробуждения культурной жизни. Большинство корней слов похожи на датские и шведские, и знающему два последних языка не составит больших трудов чисто визуально вчитаться в литературный язык, в так называемый «ригсмол». Но насколько же велики различия для слуха, и как же слушающему, а также и читающему придется настраивать языковую интуицию на неожиданные тонкости с изменениями смысла, которые появляются во внешне похожих или даже одинаковых словах! В сравнении со шведским языком отдельные слова выглядят лишившимися музыкальности. Полнота ряда гласных несколько уменьшилась. Вспомним, например, еще раз строчку “Ojet moter nokk bare sne” из страстной песни «Арне» Бьёрнсона Бьёрнстьерне: в шведском языке вместо “bare sne” было бы “bara sno”, то есть два разных гласных звука там, где в норвежском стоит “e”.

Однако некоторая утрата полноты ряда гласных и красочности гласных звуков не нанесла непоправимого ущерба музыкальным свойствам языка. Наряду с более жестким, можно даже сказать, более трезвым словообразованием, в основе предложений присутствует характерный тонкий «певучий» элемент, который хотя и обращает на себя внимание иностранца, но вряд ли может быть им воспроизведен.

В сравнении с отточенной элегантностью и динамизмом датского языка обращает на себя внимание более тяжелый, более весомый и субстанциональный характер отдельного слова. В речи всегда звучит добродушная тональность, придающая высказываниям отпечаток солидности и внушающая доверие. Если попытаться нащупать внутреннюю позицию говорящего, то можно найти параллели с немецким швейцарским языком. Неожиданно приходит на ум выражение «скандинавский Вильгельм Телль».

Язык, о котором идет речь, точно так же образовался над умами большинства норвежцев и, созданный при заметном участии датской культуры, был уже в наличии, когда сознание народа начало резко пробуждаться в девятнадцатом веке и в начале двадцатого столетия. И тут с радостным изумлением, а отчасти и с некоторым смущением обнаружили, что в разных частях страны оказалось множество древних диалектов, полных образности и силы - целый ряд живых источников, «языковых ручейков», которым ни разу не посчастливилось впасть в большой языковой поток. Здесь не было общепринятости, а было кипучее продолжающееся брожение, которое к тому же каждым своим штрихом доказывало подлинность своего происхождения от народных корней.

Уже в приведенных строках из “Draum-Kvaede” – «Сонного видения» мы встретились с некоторыми элементами более древнего норвежского народного языка. Еще одно, хотя бы приблизительное, представление о том, что такое «ландсмол» по сравнению с «ригсмолом» мы можем получить из двух следующих примеров.

        Для начала известная во всей Скандинавии и за ее пределами песенка о развеселом музыканте Пере:

                       Per spelmann, han hadde ei einaste ku,
                      han bytta bort kua, fekk fela igjen!
                      Du gamle go’e fiolin, du fiolin,
                                 du fela mi.

                      Per spelmann, han spela, og fela no let.
                      Sa gutane dansa, og gjentene gret.
                      Du gamle go’e fiolin, du fiolin,
                                 du fela mi.

                      Og om eg vert gamal som stein under bru,
                      sa aldrig eg byter bort fela for ku.
                      Du gamle go’e fiolin, du fiolin,
                                 du fela mi.

Песенка весело и задорно рассказывает, что музыкант Пер, не долго думая, поменял единственную корову на скрипку, на старый, хороший инструмент, который теперь стал всем его состоянием. Он касается струн, смычок его легок, парни начинают танцевать, а девушки плачут. О, старая добрая скрипочка… Ничего прекраснее, ничего лучше музыкант Пер не может себе и представить, чем этот милый добрый инструмент. «И если я буду таким же старым, как камень под мостом, - восклицает он, - я никогда не поменяю скрипку на корову!» О, моя старая добрая скрипка, о, мой инструмент!

Лучше всего было бы послушать эти сильные и свежие стихи, наполненные музыкальными красками, в сопровождении гардангеровской скрипки и нескольких парней, отбивающих такт каблуками. Тогда можно понять кое-что в душе норвежского народа.

И поэты, все более воодушевляясь погружением в народный язык, умели извлекать из него настоящие звуки. В качестве небольшого примера здесь приводятся две строфы писателя Арне Гарборга из “Ku-Lokk”, обращения к корове.

                      Aa Kyri mi vene, aa Kyri mi!
                      Her sviv me mo glade um Sumars Tid;
                      i Fjelle finn me dei finaste Straa;
                      i Dalen stroymar den stride Aa.
                      Og Vinden stryker so ljuv og linn
                      som signande Sus fraa den klaare Tind.

                      Aa Kyri mi gode, aa Kyri mi!
                      Her skal du vel trivast i grone Lid;
                      her sildrar Kjelda med Surl og Skval,
                      og Grase er mjukt og Skuggen sval.
                      Ja Nordanaas – Lidi, der er det godt;
                      der gjaeter Huldri kvar einaste Nott.
                                                                     (“Haugtussa”)

Все радости лета во фьелдах, вся свежесть и нетронутость горной природы заманчиво предлагается здесь корове Кюри.

Углубленное внимание к самобытности народного языка во многом способствовало тому, что норвежцы вообще задумались над особенностями своего народа и своей народной культуры. В определенном смысле такое углубленное внимание привело к своеобразному ренессансу. Однако и унаследованный литературный язык при ближайшем рассмотрении явно обладал своими достоинствами, которые не просто было выбросить за борт, не говоря уже о том, что при многообразии диалектов этот язык выполнял посредническую функцию. Так длительное сосуществование «ригсмола» и «ландсмола» вело к своеобразному двуязычию. На двух разных седлах приходилось скакать в особенности учителям народных школ, преподававшим родной язык.

В определенный момент некоторые круги пресытились этим двуязычием, и была предпринята отчаянная, но весьма абстрактно задуманная попытка слить «ригсмол» и «ландсмол» в новое единство. Появившейся на свет форме народ дал меткое название «богсмол» – «книжный язык», а можно сказать, что и «бумажный язык»! Как и следовало ожидать, никого это удовлетворить не могло. Но такой язык достаточно долго пропагандировался и насаждался, что еще больше усиливало языковую путаницу. Последовали и новые опыты, как, например, “samnorsk”.

Таким образом, одной из жгучих проблем норвежской культурной жизни стало расхождение с формой языка и даже выбор языка. Бесконечно много остроумия, духовности и интуиции было проявлено лучшими умами и самыми горячими сердцами страны для разрешения этой щекотливой проблемы. Ясно, что в ее распутывании мог участвовать только тот, кто родился норвежцем. Внешний наблюдатель мог только с интересом ждать, что выдаст жизнь.

Однако и внешний наблюдатель мог осознать все трудности и масштабы поставленной задачи. Более того, в самом факте и способе постановки этой задачи можно было распознать весьма характерные черты души норвежского народа.

Видимо, прежде всего ясно то, что языки литературный и тот, что возник из диалектов, соответствуют двум разным ступеням развития сознания. Речь при этом идет не об отдельных органических формах, будь то слова или более объемные языковые единицы. Каждая такая форма погружена в единую большую сферу, от которой она неотделима без ущерба для нее. Перемешивание сфер ставит человеческую душу в такое положение, которое можно грубо обрисовать одним сравнением. Это как если бы желудку пришлось переваривать еще зеленые и даже незрелые яблоки одновременно с подсахаренным яблочным пюре.

Другая трудность заключается в том, что язык является творением подсознательным со всеми удивительными дарами, происходящими от гениальности иррационального начала. Тому, кто захочет создать язык осознанно, потребуются силы, выходящие далеко за пределы рационального. За дело должны взяться творческие силы высшего уровня, которые сразу же убеждают всех свежестью и живостью своих творений. Сконструированное и установленное только по разумным соображениям, каким бы оно ни было продуманным, всегда выглядит голым и убогим как плод труда одного человека или нескольких людей и в одно мгновение оказывается подверженным критике не менее продуманной со стороны других одиночек. Стоящая здесь задача взывает к силам, которые по уровню гениальности соответствовали бы или хотя бы приближались бы к гениальности Данте, Шекспира или Гете. Но ведь и эти гении не создавали абсолютно нового, они своими заботливыми руками помогали оформиться тому, что органично вырастало или уже выросло само по себе.

Своеобразным продолжением развития, а вовсе не увязкой с вновь определившимися или отобранными элементами было то, что в недавнее время происходило, например, с эстонским языком. В ходе двадцатого века выяснилось, что крестьянский еще вчера язык не располагал всеми формами выражения, которые требовались культурой и цивилизацией нового времени. И потому живой тканью родного языка были восприняты родственные элементы, в особенности из родственного финского языка. А эти новые элементы вошли в сферу образов родного языка и за сравнительно короткое время были им усвоены.

Кажется, норвежцам выпала задача гораздо более трудная – определить и даже создать язык при уже пробудившемся, ясном и критическом сознании.

И все же что-то чрезвычайно позитивное, весьма симптоматичное было и в самой рационалистической, критической постановке этого вопроса. Мы помним, что у англичан при полном пробуждении души-сознания столь яркая личность, как Бэкон Верулемский начинает как мыслитель отгораживаться от языка, что он предостерегает от сковывающей силы слов, называя их «ложными образами рынка» – “idola fori”. Известная степень зрелости сознания немыслима без того, чтобы человек не освобождал себя от ходулей языка. В том числе и в том случае, а может быть, только в том случае, когда он, пользуясь этими ходулями, оказался наделен всеми удивительными и гениальными дарами, которые может дать только язык.

Для англичан случай с Бэконом при переходе от шестнадцатого к семнадцатому веку был симптомом, а норвежцам пришлось повторить это в новой, особенной форме при переходе от девятнадцатого столетия к двадцатому. Им предстояло развить такие силы души-сознания, которые превращали язык в объект критического рассмотрения. Само собой разумеется, что при этом следовало дистанцироваться от языкового элемента как такового. Своеобразной антиномией для всего развития европейской культуры было при этом то, что в то же самое время историческая ситуация требовала взять язык на вооружение.

Однако в противоречиях проявляется жизнь. И поэтому один из вопросов, решавших судьбу Норвегии, является еще и бесценным показателем того, сколько же жизни осталось у континента Европа, который иногда называют «старым и дряблым».

Метки: Европа, Норвегия, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments