vchernik (vchernik) wrote in 3geo,
vchernik
vchernik
3geo

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Норвегия. Писатель, который мог бы стать королём (окончание)

(источник)

… И в атмосфере таких «двойственных мнений» появилось произведение, ставшее кульминацией его литературного творчества – «Свыше наших сил» или, как оно называется на норвежском языке, “Over evne”.

Какие мысли вдохновляли Бьёрнсона при создании этого произведения, если отвлечься от всех интересных частностей? Что было или что есть по его мнению «выше сил» сегодняшнего человека? С одной стороны, это чудо, происходящее от веры, которая сдвигает горы. По мнению писателя, силам религии, ныне потускневшим и ослабевшим, требовалось подкрепление. Главный герой первой части пастор Занг должен показать, как чудо приносит обновление истекающей душе. Поначалу ему удается вершить различные чудеса при помощи сил, относящихся к прежнему времени. Но потом должно произойти настоящее чудо. Занг хочет силой молитвы вернуть здоровье и пробудить к новой жизни свою парализованную спящую жену. Прочие духовные лица и целая толпа народа настаивают на том, чтобы данное чудо было совершено. И оно кажется свершившимся, потому что больная просыпается и встает. Звучат колокола, и толпа восклицает «аллилуйя». Но больная, в экстазе шагнув к мужу, опускается в его объятия мертвой. Пастор Занг бормочет: «Но ведь цель была не в этом…но ведь цель была не в этом-? Или - ? Или - ?» И он сам падает без сознания.

Чудо оказалось ему не под силу. Во второй части драмы четко показано противоречие современного общества между не просто имущими, но живущими в роскоши и потому сверх своих сил, и бедными, нищими и бесправными. Писатель предостерегающе показывает, что последние живут в состоянии глухого народного отчаяния. Это общество, в котором животное начало в человеке только поджидает момента, чтобы напасть. Можно ли такое животное обуздать и, более того, переделать? Но в первой части показано, что ныне уже нет возможности применять на земле высшие силы, а вторая часть свидетельствует, что социальное расслоение поначалу непреодолимо. Это тоже «свыше наших сил». Животное начало в человеке поднимается и накликает катастрофу. Кажется, что все закончится хаосом и запустением. Но Бьёрнсон вводит в лице дочери пастора Занга Рахели образ, верящий в творческие силы добра. «Нужно начинать с ошибок». И в конце пьесы она выступает на стороне благородных филантропических сил, на стороне морали, стремящейся к преодолению всех противоречий. В лице Кредо и Сперы к ней присоединяются двое молодых людей, желающих претворить в жизнь гуманистическую идею, просто сделать людей более счастливыми. Но как этого достичь, как преодолеть отчаяние у народа? Кредо и Спера не затрудняются с ответом. «Посредством изобретений», - говорят они. – «Когда одежда будет изготовляться из травы и листьев, шелк без шелковых червей, шерсть без овец..., когда рельсы будут из более дешевого материала, чем железо... и когда будет энергия, почти ничего не стоящая...» И все сводится к тому, что в этом случае на земле будет основан рай. В конце пьесы предприниматель, покалеченный взрывом в результате покушения на него со стороны рабочих, должен принять тех, кто до сих пор были его врагами. И дважды звучат слова: «Ведь кто-то должен начать с ошибки».

В общем и целом пьеса является прекрасным свидетельством большой человечности, бурлившей в Бьёрнстьерне Бьёрнсоне. Но из состояния “zwivel” – сомнения – то есть из бездонных проблем она не выводит. И все же, когда в заключение Бьернсон ищет решение в обращении к религиозному гуманизму, то это все же не «убаюкивание в объятиях Сольвейг». В результате включения личной нравственности и «изобретательского духа» великая проблема современности, социальный вопрос должен быть в конце концов разрешен. Любезный писатель, кажется, и не замечает, что под конец подражает Барону Мюнххаузену, вытягивавшему самого себя за волосы. Но еще более фатально то, что в результате обращения к религиозно-нравственным силам в первой части пьесы оказались оторванными уже и сами волосы, необходимые для успеха подобного эксперимента.

Собственно говоря, драме нужна еще и третья часть, в которой следовало бы показать, что опять же «свыше сил» и то, что предпринимается Рахелью, Кредо и Сперой – этими символами веры и надежды. Но таким образом содержащийся здесь замкнутый круг пришлось бы распространить и на двадцатый век и, может быть, на третье тысячелетие.

И все же «Свыше наших сил» является весьма значимым произведением с точки зрения человеческой психологии и проблематики эпохи. Его ценность в том, что оно весьма симптоматично для определенной эпохи и что все оно появилось от норвежского начала.

Разве не является лучшим комментарием ко многому, сказанному нами о стране и людях в первой главе, то, что говорит супруга пастора Занга Клара о ее стране и детях этой страны:

«…в здешней природе что-то такое, что и от нас требует особенного. Природа здесь сама переходит все границы. У нас почти всю зиму ночь. А почти все лето день – и тогда солнце над горизонтом и днем, и ночью. Ты уже видел его ночью? Знаешь, в морском тумане оно кажется в три, в то и четыре раза больше, чем обычно. А цвета на небе, на море и на скалах! От огненной красноты до самой нежной желтизны и белизны. А цвета северных огней на небе! Даже когда они приглушены, в них какие-то дикие рисунки, какое-то беспокойство, постоянные изменения! И еще и другие чудеса природы! Эти миллионы птичьих и рыбьих стай, которые могли бы протянуться от Парижа до Страсбурга, как кто-то написал. Ты видел эти скалы, прямо торчащие из моря? Они не как другие горы. О них весь Атлантический океан разбивается.

Конечно, и представления у людей соответственные. В них нет меры. Их сказки и саги звучат так, будто кто-то нагромоздил одну страну на другую и сверху еще завалил все айсбергами с северного полюса…»

Если в духовном развити человека есть какая-то последовательность, показанная, например, в «Парцивале» Вольфрама фон Эшенбаха, то путь от “tumpfheit” должен вести через “zwivel” к “saelde”: от тупости через сомнение к озарению. Сделал ли Бьёрнстьерне Бьёрнсон шаг вверх от сомнения? Если мы выберем опять же то, что симптоматично, и возьмем одно произведение зрелого и позднего возраста – «Когда бродит молодое вино» – то наверняка увидим какое-то свойственное возрасту бодрое дистанцирование от житейских проблем. Что-то здесь есть от человека, достигшего осени, но наблюдающего весну. Место громких слов заняли тишина, взгляд, жест, что-то витавшее в сказанном, но не произнесенное. И это действует сильнее слов. А с другой стороны, в таком активном молчании перед нами кусочек Норвегии.

Но действительно ли такая бодрая дистанция является плодом победы над сомнениями и того духовного начала, которое благословенно является к концу жизни? В таком случае еще раньше, в конце произведения «Свыше наших сил», должна была бы приоткрыться дверь, которая в действительности осталась закрытой. Так что данная драма с ее примирительным заголовком стала в судьбе писателя вехой трагической. Возраст принес с собой душевную широту и ясность, живую человечность, но, собственно, без духовного порыва. И потому в «Когда бродит молодое вино» мы не так уже сталкиваемся с проблемами познания. Возраст вглядывается не во врата смерти, а во врата юности, детства, рождения. Непознанная жизнь во всей ее живучести, воспринятая радостью чувств, здесь на переднем плане, и от нее исходит свой шарм. А рядом с нею сопровождаемые минорной музыкой воспоминания, пробуждающие моральные силы. Говорить в душе «да» природе и юности – вот в результате чего завязываются нити новых судеб и завершаются нити судеб старых, запутавшихся.

При всех перипетиях, в том числе и болезненных, все это вносит в пьесу нечто от сангвиничности бабочки и весеннего дня, от свежего воздуха норвежского лета.

Во втором акте мы наблюдаем, как нашедшие друг друга двое людей, незаметно и не сговариваясь, предаются воспоминаниям. Это уже постаревший и теперь овдовевший старший пастор Галл и молодая девушка, его бывшая конфирмандка Елена.

Однако самое время вспомнить и о другой стороне деятельности Бьёрнстьерне Бьёрнсона. В той поездке, о которой он рассказывает так своенравно, описывая, как он «стал писателем», говорится о речах, которые он желал произнести, но которые так и остались в нем. Мы видим его у ступеней ораторской трибуны. И, кажется, слышим его мысли, когда он клянется себе стать оратором, потому что это так здорово.

Этой мечте тоже суждено было сбыться, причем еще лучше, чем мог думать молодой студент. Потому что живое слово публициста Бьёрнсона и его непосредственное воздействие на вершине его ораторской карьеры получило отклик гораздо более сильный и продолжительный, нежели его поэтическое творчество. Не открывая самой по себе школы, он стал народным воспитателем, причем полностью таким, какой виделся Северину Грундтвигу. Своим словом Бьернсон поистине помог родиться новой Норвегии.


Соприкосновение с Италией во многих великих душах выявляло то, что в них было сокрытым. Кажется, это в особенности касается великих людей Скандинавии. Мы имели возможность немного показать, что Рим значил для Ибсена. Кажется, на Бьёрнсона он оказал не менее благотворное воздействие. К одному из римских впечатлений сводится прекраснейший рассказ о нем как об ораторе.

Бьернсон впервые оказался в Вечном Городе в 1860 году, причем как раз в рождественский вечер. В небольшом путевом очерке он описал, каким Рим и вообще Италия предстали перед ним, сыном севера. Он рассказывает о первой прогулке утром рождественского дня. Прямо возле дома на площади Барберини, где он остановился, он натыкается на торговца фруктами и в настоящей южной манере разыгрывает с ним небольшую драматическую сцену покупки.

«Мы так прямо и сторговались: он протянул мне свои апельсины, а я ему мои «байекки». И теперь, легко одетый, я стоял посреди колокольного звона в рождественское утро, ел апельсины, а передо мной был Вечный Город, фонтан в виде тритона извергался в солнечном блеске, празднично одетые люди выплывали из прилегающих улиц. И меня охватило несказанное приятное чувство. Но я тут же почувствовал, что ощущение это было иным, чем я подумал. Был тут еще один момент, который все делал новым, причем приятным новым. Что это было? Воздух, - ответил я сам себе. – Воздух! О многом и великом подумала моя фантазия, но я забыл добавить сюда еще и воздух, который все это окружал. А теперь он окружал и меня своей мягкостью, своим более сильным свечением, своей высотой. В нем ничего, ни живого, ни мертвого, не было в том одиночестве, к которому я привык. Здесь каждая вещь была окружена светом, ласкалась светом, украшалась светом и оттого сама становилась яснее и счастливее. Я чувствовал себя на земле более родным, более беззаботным. Лучше, чем когда-либо, слышал я веселые послания, приходившие ко мне и ко всему от того, что здесь жило или умерло.»

Заметно, как сильно чувствует северянин Бьернсон ту именно стихию «ариа», о которой шла речь в нашей главе об Италии. Судьба распорядилась так, что ровно через четырнадцать лет, на рождество 1874 года, он вновь оказался в Риме и именно в этой столь для него благотворной и свободной атмосфере выступил перед своими скандинавскими земляками. Он выступал в Скандинавском Союзе – “Skandinaviska Foreiningen”. Впечатление от его необычных речей, впечатление от Бьёрнстьерне Бьёрнсона вообще как от оратора описал нам датчанин М.Галшиот:

«Невозможно было не попасть под его очарование, даже когда чувствовалось, что он не прав, что рассуждения его ошибочны, а взгляды односторонни.

Он был мастером. Обычно он начинал говорить слабым дискантом, слегка колеблясь, как бы пробуя, потом говорил быстрее, словно желая закончить предисловия и перейти к важным делам. Потом темп опять замедлялся, голос становился более глубоким и сильным, и, наконец, словно труба в Судный День, громоподобно звучала основная идея его речи.»

(Взято из прекрасной книги финской писательницы Керсти Бергрот “Rom – romare och romfarere”)

По свидетельству Керсти Бергрот, у Галшиота далее рассказывается, что Бьёрнсон не боялся и патетических высот, на которых хорошо бывать, но опасно задерживаться надолго. Величественный облик Бьёрнсона хорошо смотрелся на таких высотах, и он об этом знал. Он кое-чему научился, разглядывая античные шедевры и жесты Микеланджело.

«Он тонко и уверенно играл на всех струнах души у слушателя. Прогрохотав только что, подобно Юпитеру, он вдруг мог заговорить нежно и ласково, как влюбленный, спокойно и осмотрительно, как отец. Он увлекал слушателей, как это способен делать великий актер. Он был великим писателем, но не был ли он и еще более великим актером?» – спрашивает Галшиот. Тут перед нами весь Бьёрнсон во всей его самобытности, во всем его стиле.

Со всей своей силой и мощью он перенес в Рим все конфликты и все страсти, бывшие тогда актуальными на севере. Незадолго до того он в Норвегии плохо отозвался о датчанах, и у датчан в Риме не было особого желания принимать его любезно. Но когда он с воодушевлением апеллировал к братству северных народов, он завоевывал и их сердца.

Умение так говорить делало Бьёрнсона популярным в лучшем смысле этого слова. Благодаря его живому слову сеялись семена, попадавшие на свежевспаханную родную почву и начинавшие на ней плодоносить. И если Ибсен вернулся в Норвегию в преклонном возрасте из Германии и Италии едва ли не духовным странником, то Бьёрнсон был в течение всей его жизни тесно связан с родиной. Уже в сорок три года он основал себе резиденцию в Аулештаде в Гудбрандсдале, где согласно биографическим записям, вышедшим из-под пера датчанина, был духовным руководителем округи.

В некоторых личностях чувствуется особенно прочная связь с народным духом. Бьёрнсон иногда поступал прямо-таки как уполномоченный этого народного духа. Отсюда понятно, что с провозглашением независимости Норвегии в начале двадцатого века, когда стали искать главу государства, взоры немалого числа норвежцев обратились к Бьёрнсону. Ничего неказистого не находили в том, чтобы представить себе его на месте короля. Оглядываясь назад, кто-то может и улыбнуться столь странным капризам истории. Но разве происшедшее в 1905 году было всего лишь капризом? Может быть, ошибочным будет отодвигать на физический уровень то, что с духовной стороны все же было реальностью.

Метки: Европа, Норвегия, антропософия, национальная психология
Tags: О гении Европы, автор - Хан
Subscribe

promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments