Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

16 октября 2020 года ушёл из жизни Владимир Матвеевич Сидоров

16 октября 2020 года ушёл из жизни Владимир Матвеевич Сидоров valentin_aleksy
Публикация его перевода книги Герберта Хана "О гении Европы" прервана на фрагменте
Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Почти что пение, еще не танец.

Collapse )
promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Захватывающее и мечтательное в языке

(источник)

Мы уже много раз приходили к выводу, который можно описать примерно так: немногое сделано для понимания осины, березы, дуба, если сказано лишь то, что все это деревья. Но именно по такой «деревянной» схеме мы очень часто рассматриваем звуки или прочие элементы другого языка, то есть довольствуемся тем, что сопоставляем согласный с согласным, гласный с гласным, сортируем их по полочкам, отделенным друг от друга с удивительной точностью. Однако слова, звуки, вообще все элементы живого языка тем похожи на крылья бабочек, что теряют нечто от тонкой красочной пыльцы, если куда-то помещаются и закрываются. Язык всегда следует рассматривать в связи с явлениями жизни страны, народа, и мы попытаемся услышать, как он действует во всей своей целостности. Ведь в данной стране что-то совершенно определенное происходит потому, что в ней говорят на этом, а не на другом языке. И в человеке, рядом с ним и вокруг него происходит что-то вполне определенное оттого, что он с раннего детства учится произносить именно такие-то, а не другие звуки.

Чтобы правильно дифференцировать, вспомним еще раз о том, что мы, например, могли сказать о ряде итальянских согласных. Мы назвали его дионическим в противоположность ряду итальянских же гласных. Речь тогда шла об огненном, взрывном элементе. Но мы говорили и о том, что такой ряд гласных является главным образом отражением духовных движений и побуждений человека. Они вспыхивают при встрече с природой, но не вбирают в себя ее стихийные силы, как это можно еще ощутить на примере английского языка Вильяма Шекспира.

Согласные звуки русского языка занимают промежуточное положение. В них действует внутренняя жизнь с ее движениями и волнениями, во всяком случае, с ее эмоциями. Потому что для русского, как и для итальянца, не существует ничего, что он рассматривал бы без эмоций. Но одновременно этот язык, такой могучий и обильный в речи, очень близок к стихийным силам природы. Последние не просто описываются языком, но врываются в него и вырываются им. Там, где Пушкин описывает снежную бурю, не голая умственная схема: снежный вихрь крутится в душе у воспринимающего поэзию по-настоящему. Но он бушует не только в душе. Кусочек природной стихии вызван и воплощен магией языка и искусства.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Последовательный дуализм звуковой шкалы.

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Последовательный дуализм звуковой шкалы. Каждый звук в мажоре и миноре

Человек, не выросший среди русского языка и как-то иначе не узнавший его поближе, может лишь тогда почувствовать его красоту и полнозвучие, когда услышит русское пение. Однажды великий итальянский певец Бенджамино Джильи сказал автору, что среди известных ему европейских языков он лучшим для пения наряду с итальянским языком считает еще и русский язык. Особенно это относится к тому, что касается так называемой «сфуматуры»- тончайших звуковых нюансов. А когда русский певец однажды выступал в качестве гостя за границей на оперной сцене, то после первого акта многие зрители спрашивали, не была ли эта партия тенора исполнена итальянцем.

Но почему этот язык отдельно от пения и музыки многим западноевропейцам кажется «жестким»? Ответ отчасти касается и других славянских языков, но русского в особенности. В языке внутри звуковой шкалы есть большое количество тонких различий, которые мы поначалу, пока наши уши не научились этому, вообще не воспринимаем. Как свет в гетевском смысле сам создает себе орган, способный его воспринимать, так и соответствующие звуковые нюансы должны сначала сформировать у нас в ушах орган, способный их различить. Другими словами, нам придется сначала самим научиться в речи тому, что итальянец называет «сфуматурой». К этому добавляется и еще одна трудность. Даже самое добросовестное и выверенное до мелочей описание русских звуков, как и значений слов в предложениях, не дает полного представления о них тому, кто не соприкасается с субстанцией языка. В результате в появляющейся по необходимости передаче, хромающей и лишенной гибкости, застывшим и жестким кажется многое из того, что на самом-то деле несет в себе богатую и красочную музыкальность. Нужно для примера послушать вначале, как при абстрактной передаче латинскими символами выговаривается слово вроде «чрезвычайный», чтобы потом воспринять, как это слово произносится урожденным русским.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Русский язык в четырех музыкальных фразах.

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Русский язык в четырех музыкальных фразах. Вступление к разговору о языке

Пожалуй, лучше всего и точнее всего русский язык охарактеризован в проникновенных словах одного из его великих мастеров Ивана Сергеевича Тургенева. Он пишет: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?»

Пусть эти слова Тургенева звучат в нас лейтмотивом, пока мы будем стараться в дальнейшем дать набросок хотя бы некоторых характерных черт этого великого и богатого языка.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине (окончание)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине. Книга всемирного формата о Родине (окончание)

В повествование о семерых братьях, с которыми мы только что повстречались, встроены отдельные рассказы о Юхани, Симеони, Ееро и Лаури. Последнего мы иногда можем видеть бродящим по лесам в задумчивых уединенных беседах с деревом, кустом или животным, в его образе обозначены черты автопортрета самого писателя.

Показанной только что сцене выхода уже предшествовало много драматичного. Мы узнаем о юношеской проделке семерых, в которой уже указано многое от их будущих особенностей; об их гротескном групповом сватовстве к соседской дочери Венле, из которого они вернулись весьма помятыми и с большим отказом; об их первом эпическом сражении со злейшими врагами братьями Тоукола; о роковой встрече с так называемым «полком Раямяки» - группой цыган, у которых отец и командир играет на скрипке и оскопляет животных. Мы свидетели того, как их первая героическая попытка изучения азбуки у кантора с позором проваливается, как долгая и неугасимая ненависть появляется у них в отношении к кантору и даже к старшему пастору – деревенскому хранителю мучительного искусства чтения. Мы видим, как за беседами то горячими, то обстоятельными у них ночью сгорает ценная часть отцовского наследства в виде сауны, как они решают сдать пришедший в запустение отцовский двор в аренду, чтобы заново построить солидную жизнь у Импиваары.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине (продолжение)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине. Книга всемирного формата о Родине (продолжение)

Выше приведен образец из популярного в лучшем смысле этого слова творчества новеллиста Захариаса Топелиуса.

Этот народный поэт и писатель родился в 1818 году, то есть в тот период, когда Финляндия была повергнута в исторический кризис, но тем самым и подведена к своему полному пробуждению. Захариас Топелиус внес неоценимый вклад в усиление и углубление финского самосознания. Но для многообразия финского народного духа и для масштаба стоявших перед ним задач характерно то, что Топелиус сочинял стихи и писал по-шведски. В этом он следовал примеру своего учителя и старшего друга Ж.Л.Рунеберга. Но если Рунеберг, ставший знаменитым своими “Fanrik Stals sagner” – «Рассказами Фэнриха Шталя», представляет то пробуждавшееся финское течение, действие которого исходило от силы духа и ясности ума, то Захариас Топелиус со всем теплом чувств погружается в настоящее и прошлое. Богатый и в то же время по-особенному чистый и выразительный мир образов создается его фантазией. Не единожды ему удается достичь классической простоты алеманского народного писателя Иоганна Петера Гебеля. Это особенно относится к рассказам Топелиуса, которые временами напоминают о «Шкатулке» Гебеля. Но в общем и целом у Топелиуса более слышна лирическая нота.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. "Калевала". В начале нового времени ...(начало)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. «Калевала». В начале нового времени открыли миф (начало)

Тяжелые испытания судьбы, голод, болезнь, всевозможные лишения пришлось пережить сыну бедного портного Элиасу Леннроту, когда он после сданного экзамена в качестве доктора медицины отправился в путешествие по карельским лесам. Он появлялся там как врач и как учитель, и в самых отдаленных хижинах был готов оказать помощь всеми своими навыками. Но внутренне его влекло к глубокому знакомству с естеством его народа, вступившего тогда, в первой половине девятнадцатого века, в новый и очень тяжелый период его истории. Будучи отделенным от Швеции и переданным под верховенство России, он подвергался опасности утраты связей с остальной Скандинавией, к которой все же целиком и полностью принадлежал по основам своей культуры.

Чтобы не слишком бросаться в глаза во время своих путешествий, Элиас Леннрот надевал крестьянскую одежду. Он странствовал с ранцем за плечами, палкой в руке и флейтой на боку. Приходя в уединенные и удаленные хижины, он занимался не только подбором нужных лекарств против больших и малых недугов и не только оказывал помощь и давал советы на будущее. Он выступал и в качестве странствующего деревенского учителя и преподавал элементарные знания детям разного возраста. При этом ему приходилось прибегать к методам весьма ограниченным, но гениальным. Времени отпускалось немного, и мог пройти год или больше, прежде чем преподавание можно было продолжить. Надо было учить самой сути, и учить так, чтобы эта суть оказалась действенной, чтобы по ней можно было учиться дальше. У здорового народа старшие всегда любят подрастающую молодежь больше себя самих, возлагают на следующее поколение свои лучшие надежды, не в последнюю очередь те, что не сбылись в их собственной жизни. И потому на затерянных и покинутых лесных тропах хотя и высоко ценили в Леннроте врача, но еще больше любили его как учителя. Сердца и души полностью раскрывались перед ним. И прежде всего сыновья и дочери народа были готовы с радостью дать ему то, что обычно скрывалось от равнодушных чужаков: свои знания старинных колдовских заговоров, таинственные сказания и сказки. И щедрые дары из сокровищницы народных песен имели большое значение для Леннрота. Как бы ни уставал он днем от работы врачом и учителем, но по вечерам в закопченых хижинах при скудном свете лучины он производил одну запись за другой, чтобы потом их обработать.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край ... (окончание)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край – поиски мистической правды – духовность во взоре (окончание)

Однако высшим достижением творчества Сельмы Лагерлеф является другое произведение, целиком созданное детством – «Легенды о Христе». Здесь нет истин, которые пришлось бы наблюдать «из-за угла». духовные реалии непосредственно предстают перед внутренним взором, который является здесь взором человека в его самые первые, неописуемо богатые годы жизни.

В «Плате святой Вероники» непревзойденным и захватывающим образом показана истина, высказанная одним великим немецким писателем незадолго до его смерти. Это был Фридрих Шиллер, говоривший о величии Римской империи, но потом высказавший мысль, что это величие было превзойдено светом молодого христианства. В «Плате Вероники» писательница описывает, как император Тиберий, бывший некогда воплощением всего земного могущества, лежит обезображенный, изможденный, снедаемый презрением и ненавистью людей изнутри и проказой снаружи, выброшенный, словно мусор, в самый жалкий уголок бытия. И тут перед ним раскрывается платок Вероники, на котором отпечатался облик человека-бога:

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край ... (продолжение)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край – поиски мистической правды – духовность во взоре (продолжение)

В мир совершенно иной, но все же весьма родственный двум предыдущим, мы переносимся, обращаясь к писательнице Сельме Лагерлеф. Показательно, что свой первый и самый большой роман, вышедший в 1891 году, она назвала «Сага о Йесте Берлинге». Ведь хотя книга и появилась только в конце девятнадцатого века, но от нее во многих главах веет балладным напевом скальдов, как бы отзвуком мифологической шведской древности. Правда, природа уже не предстает заполненной сказочными существами. Она нема в ее необычайном северном одиночестве. Но за этим одиночеством все еще хорошо ощутимы стихийные силы, которые нападают на человека, безжалостно поглощают его, грозят овладеть им. И вновь перед нами все проблемы эпохи Бельмана: человек предается пьянству, чтобы иметь возможность утвердить себя.

В первой главе перед нами Йест Берлинг, одаренный молодой священник, взошедший на кафедру, чтобы читать своего рода проповедь для самозащиты. Он проповедует перед членами его общины, живущими в северном уединении, и перед руководителями церковных инстанций. Его обвиняют в том, что он опозорил и обесчестил свое пасторское звание пьянством. Он преодолевает чувства боли и унижения и говорит. И говорит он так, что становится видно его несломленное целостное естество. На основе того, что прорывается из истоков его души и что далеко превосходит саму данную ситуацию, он ведет беседу с Богом. Присутствующие смотрят на него. Им стыдно, что подобные свидетельства были вообще сделаны, и все обвинения поначалу улетучиваются как солома.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край ... (продолжение)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Швеция. Радость жизни через край – поиски мистической правды – духовность во взоре (продолжение)

Избегать опьянения и со всей душевной страстью искать правды – таковы были жизненные принципы великого шведа Августа Стриндберга. Его биография столь многогранна, а литературное творчество столь обширно, что было бы почти дерзостью говорить о них вкратце. В облике этого писателя запечатлелось что-то самобытное и уникальное, что-то глубоко субъективное, и в то же время в нем говорит шведское начало, для судеб которого он стал столь важным.

Духовная жизнь Стриндберга представляет собой чрезвычайно сложный феномен со всеми тонкостями градации, с глубинами и безднами. Если из сердца Фауста слышно болезненное восклицание «в меня вселились две души, беда!», то шведский писатель с его фаустовской натурой на всех своих путях и во всех своих заблуждениях страдал от расколотости души натрое. Чрезвычайная ясность мысли, страстная и ни перед чем не останавливающаяся жажда познания, - все это делало его одним из наиболее представительных сынов эпохи современного сознания. Острый аналитический ум и склонность к тончайшей игре диалектики роднили его с французом Вольтером, которого он не случайно весьма чтил. Но мир его ощущений был нежен, как мимоза, непредсказуем и динамичен, как море. Можно сказать, что все стихийные порывы шведской натуры назначили друг другу свидание в душе Августа Стриндберга. К этому добавилось и еще одно. Если вообще позволительно использовать категории мужского и женского по отношению к столь неуловимым вещам, то можно сказать примерно так, что чувственная часть его души была весьма женской, и этот женский элемент действовал даже в сфере суждений. С другой стороны, духовное начало в Стриндберге сильно и даже подчеркнуто проявлялось в мужском обличье. Понятно, что эти противоречивые склонности стали для биографии Стриндберга тяжелым крестом. Страсть - “passio” и то, что может на высшем и на нижнем уровне проявляться как страсть, сыграли в его жизни большую роль.

Collapse )