Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Почти что пение, еще не танец

(источник)

Об итальянском языке мы могли сказать, что таким, каким он появляется из «ариа», он в принципе уже пение. Испанский язык, как мы уяснили, не совсем понятен без испанских народных танцев. В отношении русского языка мы ухватим важную нить, если увидим, что он находится между пением и танцем. Если выразить это образнее и, значит, вернее, то можно сказать: он парит между тем и другим. Но теперь стоит посмотреть, между каким именно пением и каким именно танцем.

Обратившись к тому и к другому, мы в иной октаве встретим знакомое двоезвучие – мечтательное и захватывающее. Может быть, можно с полным правом сказать, что наиболее характерные для России танцы родились большей частью на юге этой огромной страны. Но, как ни богат юг и на песни, все же нельзя представить себе русскую народную песню без севера и востока. Ей присущи два элемента: проникновенное ощущение твердого и темного и саморасширение в свечении особого рода. Россия страна великих басов, как Италия – страна великих теноров. Конечно, они соотнесены своим странам не случайно. Итальянскому тенору можно, даже должно подняться из области очерченных форм в такие высоты, где воздух соединяется с чистейшим светом в «серено». Русский же бас ныряет во тьму земли и пронизывает ее до невероятных глубин. Он протягивается к ней с внутренней теплотой, как бы желая смягчить твердое. Так он снова и снова причащается к матушке-земле своим пением. Ему непозволительно чересчур легко парить над нею, потому что она хочет, чтобы сначала ее подняли, понесли и придали ей форму. Таким образом, в басе душа русского народа поет особенно громко; а там, где поет хор, он становится по-настоящему русским лишь при басах, способных музыкально взять другие голоса на свои могучие плечи.

Collapse )
promo 3geo october 20, 2014 22:39 42
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у ptah57 в Забытый основатель русской геополитики Забытый основатель русской геополитики Одним из забытых политологов, пытающихся заложить эту новую науку в России еще в начале XIX века является А.Е. Вандам. Под странно звучащей европейской фамилией скрывается…

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Захватывающее и мечтательное в языке

(источник)

Мы уже много раз приходили к выводу, который можно описать примерно так: немногое сделано для понимания осины, березы, дуба, если сказано лишь то, что все это деревья. Но именно по такой «деревянной» схеме мы очень часто рассматриваем звуки или прочие элементы другого языка, то есть довольствуемся тем, что сопоставляем согласный с согласным, гласный с гласным, сортируем их по полочкам, отделенным друг от друга с удивительной точностью. Однако слова, звуки, вообще все элементы живого языка тем похожи на крылья бабочек, что теряют нечто от тонкой красочной пыльцы, если куда-то помещаются и закрываются. Язык всегда следует рассматривать в связи с явлениями жизни страны, народа, и мы попытаемся услышать, как он действует во всей своей целостности. Ведь в данной стране что-то совершенно определенное происходит потому, что в ней говорят на этом, а не на другом языке. И в человеке, рядом с ним и вокруг него происходит что-то вполне определенное оттого, что он с раннего детства учится произносить именно такие-то, а не другие звуки.

Чтобы правильно дифференцировать, вспомним еще раз о том, что мы, например, могли сказать о ряде итальянских согласных. Мы назвали его дионическим в противоположность ряду итальянских же гласных. Речь тогда шла об огненном, взрывном элементе. Но мы говорили и о том, что такой ряд гласных является главным образом отражением духовных движений и побуждений человека. Они вспыхивают при встрече с природой, но не вбирают в себя ее стихийные силы, как это можно еще ощутить на примере английского языка Вильяма Шекспира.

Согласные звуки русского языка занимают промежуточное положение. В них действует внутренняя жизнь с ее движениями и волнениями, во всяком случае, с ее эмоциями. Потому что для русского, как и для итальянца, не существует ничего, что он рассматривал бы без эмоций. Но одновременно этот язык, такой могучий и обильный в речи, очень близок к стихийным силам природы. Последние не просто описываются языком, но врываются в него и вырываются им. Там, где Пушкин описывает снежную бурю, не голая умственная схема: снежный вихрь крутится в душе у воспринимающего поэзию по-настоящему. Но он бушует не только в душе. Кусочек природной стихии вызван и воплощен магией языка и искусства.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Последовательный дуализм звуковой шкалы.

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Последовательный дуализм звуковой шкалы. Каждый звук в мажоре и миноре

Человек, не выросший среди русского языка и как-то иначе не узнавший его поближе, может лишь тогда почувствовать его красоту и полнозвучие, когда услышит русское пение. Однажды великий итальянский певец Бенджамино Джильи сказал автору, что среди известных ему европейских языков он лучшим для пения наряду с итальянским языком считает еще и русский язык. Особенно это относится к тому, что касается так называемой «сфуматуры»- тончайших звуковых нюансов. А когда русский певец однажды выступал в качестве гостя за границей на оперной сцене, то после первого акта многие зрители спрашивали, не была ли эта партия тенора исполнена итальянцем.

Но почему этот язык отдельно от пения и музыки многим западноевропейцам кажется «жестким»? Ответ отчасти касается и других славянских языков, но русского в особенности. В языке внутри звуковой шкалы есть большое количество тонких различий, которые мы поначалу, пока наши уши не научились этому, вообще не воспринимаем. Как свет в гетевском смысле сам создает себе орган, способный его воспринимать, так и соответствующие звуковые нюансы должны сначала сформировать у нас в ушах орган, способный их различить. Другими словами, нам придется сначала самим научиться в речи тому, что итальянец называет «сфуматурой». К этому добавляется и еще одна трудность. Даже самое добросовестное и выверенное до мелочей описание русских звуков, как и значений слов в предложениях, не дает полного представления о них тому, кто не соприкасается с субстанцией языка. В результате в появляющейся по необходимости передаче, хромающей и лишенной гибкости, застывшим и жестким кажется многое из того, что на самом-то деле несет в себе богатую и красочную музыкальность. Нужно для примера послушать вначале, как при абстрактной передаче латинскими символами выговаривается слово вроде «чрезвычайный», чтобы потом воспринять, как это слово произносится урожденным русским.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Русский язык в четырех музыкальных фразах.

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Россия. Русский язык в четырех музыкальных фразах. Вступление к разговору о языке

Пожалуй, лучше всего и точнее всего русский язык охарактеризован в проникновенных словах одного из его великих мастеров Ивана Сергеевича Тургенева. Он пишет: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?»

Пусть эти слова Тургенева звучат в нас лейтмотивом, пока мы будем стараться в дальнейшем дать набросок хотя бы некоторых характерных черт этого великого и богатого языка.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине (окончание)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине. Книга всемирного формата о Родине (окончание)

В повествование о семерых братьях, с которыми мы только что повстречались, встроены отдельные рассказы о Юхани, Симеони, Ееро и Лаури. Последнего мы иногда можем видеть бродящим по лесам в задумчивых уединенных беседах с деревом, кустом или животным, в его образе обозначены черты автопортрета самого писателя.

Показанной только что сцене выхода уже предшествовало много драматичного. Мы узнаем о юношеской проделке семерых, в которой уже указано многое от их будущих особенностей; об их гротескном групповом сватовстве к соседской дочери Венле, из которого они вернулись весьма помятыми и с большим отказом; об их первом эпическом сражении со злейшими врагами братьями Тоукола; о роковой встрече с так называемым «полком Раямяки» - группой цыган, у которых отец и командир играет на скрипке и оскопляет животных. Мы свидетели того, как их первая героическая попытка изучения азбуки у кантора с позором проваливается, как долгая и неугасимая ненависть появляется у них в отношении к кантору и даже к старшему пастору – деревенскому хранителю мучительного искусства чтения. Мы видим, как за беседами то горячими, то обстоятельными у них ночью сгорает ценная часть отцовского наследства в виде сауны, как они решают сдать пришедший в запустение отцовский двор в аренду, чтобы заново построить солидную жизнь у Импиваары.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине (продолжение)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Порыв души к языку и к Родине. Книга всемирного формата о Родине (продолжение)

Выше приведен образец из популярного в лучшем смысле этого слова творчества новеллиста Захариаса Топелиуса.

Этот народный поэт и писатель родился в 1818 году, то есть в тот период, когда Финляндия была повергнута в исторический кризис, но тем самым и подведена к своему полному пробуждению. Захариас Топелиус внес неоценимый вклад в усиление и углубление финского самосознания. Но для многообразия финского народного духа и для масштаба стоявших перед ним задач характерно то, что Топелиус сочинял стихи и писал по-шведски. В этом он следовал примеру своего учителя и старшего друга Ж.Л.Рунеберга. Но если Рунеберг, ставший знаменитым своими “Fanrik Stals sagner” – «Рассказами Фэнриха Шталя», представляет то пробуждавшееся финское течение, действие которого исходило от силы духа и ясности ума, то Захариас Топелиус со всем теплом чувств погружается в настоящее и прошлое. Богатый и в то же время по-особенному чистый и выразительный мир образов создается его фантазией. Не единожды ему удается достичь классической простоты алеманского народного писателя Иоганна Петера Гебеля. Это особенно относится к рассказам Топелиуса, которые временами напоминают о «Шкатулке» Гебеля. Но в общем и целом у Топелиуса более слышна лирическая нота.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения (продолжение 4)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения. О деяниях и страданиях Вяйнямейнена (продолжение 4)

Если встреча Вяйнямейнена с Антеро Випуненом наполнена духовным и даже мистическим драматизмом, то две другие руны показывают духовное развитие и рост, который гораздо легче увидеть и почувствовать и который в то же время пронизан живыми поэтическими красками. Мы увидим все это, если обратим внимание на то, как Вяйнямейнен с некоторым промежутком по времени создает два своих музыкальных инструмента, две кантеле, и если мы при этом еще и уясним, как он на них играет и что происходит от его игры.

Первая кантеле делается им, когда он вместе и Ильмариненом и Лемминкяйненом отправляется на север, чтобы привезти оттуда Сампо. Он изготавливает ее из челюстей и зубов щуки, струнами у искусного инструмента служат волосы мерина Хийсы.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения (продолжение)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения. О деяниях и страданиях Вяйнямейнена (продолжение)

Но сразу же после того, как в руне о сеятеле было упомянуто о пении кукушки, мы в начале следующей же руны слышим кое-что о собственном пении Вяйнямейнена. Здесь, при первом упоминании об этом пении, нам важно узнать, о чем же, собственно, поет великий певец. Скупые намеки, которые делаются, позволяют нам узнать о том, что Вяйнямейнен поет, исходя из «памяти всех времен» и что он раскрывает «происхождение всех вещей». Таким образом, пение его от того, что вложено в него происхождением от воды. Ему еще ведомо, как однажды Гете выразился об Иоганне Себастьяне Бахе, что было на сердце у отца всего и вся, прежде чем тот собрался сотворить мир.
Тут из уст Вяйнямейнена изливается песня в своей первобытной силе, «лаулу» с ее магическим действом. И это помогает ему в состязании с другим знатоком волшебных песен, в состязании с Еукахайненом.

Но если песня действительно дойдет до земли, если она соединится с людьми, с сыновьями и с дочерьми Калевалы, то и на Вяйнямейнене подтвердится старая истина о том, что песня рождается от страдания. Путь к этому страданию начинается тут же, как только в Вяйнямейнене появляется мысль о женитьбе, иными словами, как только чувства его обращаются к женскому полу. Это желание больше земного характера расставляет первые драматические акценты в его жизни. Он, о котором уже в начале жизненного пути не случайно говорится как о человеке в возрасте, впадает в искушение просить руки у молодой сестры Еукахайнена. Тем самым он губит ее, конечно же, не понимая своей вины. Но вина на нем есть, и она тихо следует за ним в дальнейшем.


Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения (начало)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. Земля становится родной от пения. О деяниях и страданиях Вяйнямейнена (начало)

Из трех божественных героев, несущих на себе основное действие «Калевалы», образ Вяйнямейнена самый старший и в то же время такой, который наиболее явно проделывает определенный путь развития.

В начале «Калевалы» он появляется как рожденный матерью водой, сестрой ветров, принесенный водами на постепенно поднявшуюся землю. На языке мифов и сказок подобное рождение от воды указывает на нечто совершенно определенное. В том смысле, в каком Гете сравнивает «людскую душу» с водой, мы можем на мифологическом языке древнейших произведений почти всегда воспринимать в качестве отражений духовного мира родники, ручьи, реки, озера и море. Одновременно вода является и такой стихией, которая из простейшего чувственного опыта известна повсюду как живительный элемент. Таким образом, если будущий великий и творческий певец представлен в качестве порожденного водой, то этим указаны такие истоки пения, в которых только лишь ощущаемая душой сущность мира соприкасается с чистыми силами созидания. Здесь макрокосмос не указывается непосредственно как родина «лаулу», как в эстонском стихотворном изречении, но мы все же прямо чувствуем, что – как это прямо сказано в том старом фрагменте – первопесня не может быть от земли или от древа.

Collapse )

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. «Калевала». В начале нового времени... (окончание)

(источник)

Герберт Хан. О гении Европы. Финляндия. «Калевала». В начале нового времени открыли миф (окончание)

Но что вообще пробуждает этот изливающийся поток воспоминаний, несущий в себе образ за образом, историю за историей? Разве «лаулайят» были всего лишь своего рода медиумами-передатчиками, попугайски повторявшими то, что часть за частью исходило от какого-то заведенного механизма?

Для ответа на первый из двух вопросов довольно поучительно то, что говорит поэтическое изречение родственного эстонского народа о происхождении «лауля», как там называют финского «лаулу». Слово “laul” и встречающееся в обоих языках “laulaja” родственно эстонскому слову “luuleja” = создатель. И в финском языке «созидать» называется “luoda”, а создатель – “luoja”. И потому мы не отважимся перевести “laul” или “lautu” просто словом «песня», ведь сюда нужно добавить еще и творческие силы, и потому, пусть это и не будет совершенным переводом, произнесем слово «первопесня». При этом условии старинное эстонское изречение звучит так:

Не с земли ты, первопесня,
Не с земли и не из древа.
Твоя родина на небе
Там, за скошеной луною,
И пониже круга солнца.

Collapse )